Что подарить учителям перед экзаменом


A- A A+


На главную

К странице книги: Кинг Стивен. ОНО.



Стивен Кинг

ОНО


Родной мой город, плоть моя от плоти 
Со мной — до гробовой доски 

Майкл Стэнли
Зачем вернулся ты? Что ищешь — 
Космополит — ты здесь чужой… 

Джордж Сеферис
Простимся с белым днем 
И канем мы — во тьму 

Нил Янг

ЧАСТЬ I

ДО ПРИЗРАКА


Начнем!
Мы слишком долго ждали…
Раскрывшись, как цветы под солнцем,
Пчел, сладостных укусов,
Чтобы зайтись немым блаженством и…
Задохнувшись от восторга, сникнуть

Уильям Карлос Уильямс

Рожденный в граде мертвых…

Брюс Спрингстен


Глава 1

НАВОДНЕНИЕ (1957)

1

Все началось с кораблика — обыкновенного кораблика из газетной бумаги: я имею в виду все эти кошмарные события, длящиеся вот уже почти двадцать восемь лет; и, кстати, неясно, кончится ли это когда-нибудь…

Кораблик подпрыгивал, кренился, управляемый потоками воды, вновь выпрямлялся, смело нырял в опасные водовороты, держа свой путь вниз по Уитчем-стрит к светофору на перекрестке с Джексон. Его слепые секции уныло смотрели на столь же мрачные в пелене дождя дома. Унылый осенний полдень 1957 года. Дождит без перерыва целую неделю, а два последних дня — под аккомпанемент невесть откуда взявшегося сильного ветра. Часть кварталов Дерри уже осталась без энергии, остальным предстоит это испытание.

Малыш в желтом дождевике и красных ботиках весело семенит, не обращая внимания на дождь и ветер, повторяя путь кораблика. Дождь, правда, поутих. Он монотонно барабанит по капюшону дождевика мальчугана, а тому кажется, что он сейчас не где-нибудь, а в теплом гараже: подобные ассоциации вызывает стук капель по капюшону. Да и тепло же…

Малыша звать Джордж Денборо. Ему шесть лет. У него есть старший брат, Уильям, известный, правда, большинству его однокашников из средней школы Дерри (да и учителям, собственно, тоже) как Билл-Заика. Брат, подхвативший на днях грипп, сидел дома. В ту осень 1957 года Биллу-Заике исполнилось десять лет. Он, кстати, и сделал этот кораблик Джорджу, полусидя на кровати и прислонившись к груде подушек. Мать Билла и Джорджа в этот момент играла на пианино в гостиной «Посвящение Элизе».  Подыгрывал ей дождь, стуча в окно напротив.

Тремя кварталами ниже по Уитчем дорога была блокирована. На приспособлениях было написано «Управление коммунального хозяйства Дерри». Осенние листья, собранные в кучи, еще дымили. Вода пробовала мостовую на прочность — сначала пальцами, затем всей рукой. На третий день с начала дождя вниз по Уитчем уже плыли куски дорожного покрытия, похожие на миниатюрные плотики. Слышались нервные шутки насчет начала судоходства. Оставив Джексон-стрит открытой для движения транспорта, коммунальщики перегородили Уитчем, по которой в центр города теперь было не попасть.

Однако жители Дерри надеялись, что все худшее уже позади. Были, конечно, две опасные точки у течения Кендаскейга: одна приходилась на Барренс, другая в центре города, где река была закована в бетон. Здесь-то и находилась группа мужчин, среди которых был и Зак Денборо — отец Билла и Джорджа. Они перетаскивали мешки с песком, сброшенные впопыхах накануне, на новое место. Еще вчера угроза наводнения казалась неотвратимой. Бог свидетель — аналогичное наводнение в 1931 году унесло две дюжины жизней и миллион долларов из городской казны. Несмотря на давность события, многие в часы досуга вспоминают о нем. Один из утопленников, по слухам, был найден чуть ли не в двух десятках миль восточнее по течению реки — в Бакспорте. У несчастного не хватало глаз, трех пальцев на руке, пениса и большей части левой ноги: полакомились рыбы. В скрюченных остатках пальцев рук был зажат руль его «Форда».

Постройка Бангорской плотины ликвидировала угрозу затопления — так считал Зак Денборо, работавший там. Ну, понятное дело, все от Бога.

Поэтому теперь и вспомнили о тех событиях. Хотя это и не характерно: жители Дерри охотно забывают все плохое.

Джордж остановился перед глубокой выбоиной, пересекавшей улицу по диагонали. Кораблику же было совершенно наплевать на разлом, течение заставило его преодолеть препятствие без остановки, что вызвало бурный восторг парнишки, предоставленного в этот серый осенний полдень самому себе. Его кораблик пересекал Уитчем-стрит со спринтерской скоростью, так что Джордж едва успевал следить за его движением. Усилившееся течение смыло с ботиков парня грязь. Они весело хлюпали, приближая Джорджа Денборо, не подозревавшего ни о чем, к гибели. А мальчишка бежал за корабликом; его переполняла любовь к брату и некоторое сожаление по поводу того, что Билл из-за болезни не может разделить с ним эту радость. Конечно же, придя домой, он попытается все рассказать как сможет, но представить целостную картинку не в состоянии. А вот Билл — тот может… Уж кто-кто, а Джордж-то знал, почему Билл получал за свои сочинения только отличные оценки. Его рассказы были почти зримыми.  Это были рассказы очевидца… 

Кораблик, сделанный из странички «Дерри Ньюс», представлялся теперь Джорджу военным кораблем, подобным тому, что они с Биллом видели в прошлую субботу на дневном сеансе. И Джон Уэйн, громящий «джапов»… 

Нос кораблика разбрызгивал воду в разные стороны на пути к водостоку на левой стороне Уитчем-стрит. Проследив, куда он плывет, Джордж было испугался, что мощный водоворот опрокинет и потопит его кораблик, который было угрожающе накренился. Но… вот он вновь выпрямился, чем привел Джорджа в восхищение. За спиной мальчика сильный порыв октябрьского ветра потряс почти сбросившие с себя груз листьев деревья.

2

Билл, сидя на кровати со все еще горячими щеками (хотя критическая точка, как и у непогоды за окном, осталась позади), завершал постройку кораблика. Однако, когда Джордж потянулся за ним, Билл отвел руку в сторону.

— Д-дай-ка мне п-п-парафин.

— Что это? Где мне взять?

— В п-подвале. Спустись вниз и н-н-найдешь к-коробку с н-надписью «Галф».  Н-неси сюда вместе с н-ножом и чашкой. С-спички тоже не забудь! — крикнул Билл вдогонку.

Проходя мимо гостиной, Джордж слышал игру матери; правда, это было не хорошо известное ему «Посвящение Элизе»,  а что-то другое, отрывистое, нервное. Монотонно-убаюкивающе стучал дождь в окно кухни. А вот в темный погреб идти ему, ну, совсем не хотелось. Воображение рисовало картины одна страшнее другой. Конечно, все это чепуха: так говорили ему отец и мать, да и Билл  тоже, но тем не менее…

Нет, не радовало его совсем, что надо было, открывая дверь в подвал, тянуться к выключателю. Каждый раз казалось, что чья-то когтистая лапа только и ждет этого момента, чтобы схватить его за руку и бросить его в темноту, пропахшую кислой капустой и гнилыми овощами.

Чушь какая! Нет там никаких волосатых убийц. Понятное дело, кто-нибудь время от времени сходит с ума и начинает резать и убивать всех подряд, — о таких вещах рассказывал в вечерних новостях Чет Хантли, — но откуда эти монстры возьмутся у них в подвале?

И все же Джорджа это неприятное ощущение не отпускало. В те совершенно не объяснимые моменты, когда его левая рука с предсмертной тоской сжимала дверной косяк, а правая лихорадочно нащупывала выключатель, запах подвала усиливался и заполнял все его существо. И этот усилившийся запах гнили и затхлости перекрывался еще более сильным и ни с чем не сравнимым ощущением присутствия EГО  — апофеоза монстров, сжавшегося в комок, готового к прыжку. ОНО  представлялось этаким всеядным, но особенно любящим мясо маленьких детей.

И на этот раз Джордж бесконечно долго нащупывал выключатель, держась дрожащей рукой за косяк, с рефлекторно закрывшимися глазами и скрывшимся в самом углу рта кончиком языка, похожим на агонизирующее в поисках капли влаги растение.

Ага! А вот и Джорджи, боящийся темноты! Ха-ха-ха! 

Да уж, весело… Звуки фортепьяно лились из комнаты, которую отец называл «гостиной», а мать — «кабинетом». Музыка, казалось, существовала совсем в другом мире, далеко отсюда, на летнем переполненном пляже, полном разговоров и смеха, а Джордж сам себе казался пловцом, уставшим бороться с прибоем…

Пальцы, наконец, нащупали и повернули выключатель. Никакого эффекта.

«О силы небесные. Света ведь нет!» 

Джордж моментально отдернул руку, будто перед ним была корзина со змеями. Взлетев по ступенькам, он перевел дух: сердце буквально вырывалось из груди. Конечно же, света и не было, он просто совершенно забыл об этом, упиваясь собственными страхами. Дурень чертов! Ну и что теперь? Вернуться и сказать брату, что он не может найти ящик с парафином, потому что в подвале нет света, а он боится невидимого чудовища, которое дожидается его появления в темноте. Что сказать-то? Что он боится чьих-то  непонятно-скользких пальцев, которые норовят схватить его за лодыжки, когда он тянется к выключателю? А если это частицы ботвы или листьев, случайно попавшие на ступеньки? Да все его на смех поднимут. Правда, Билл смеяться не будет. Он поймет. И скажет: «Давай-давай, Джорджи. Или тебе не нужен кораблик?»

Как раз в этот момент Билл окликнул его из спальни: «Ты там заснул, что ли, Дж-дж-джорджи?»

— Иду, Билл, — в тот же момент ответил Джордж, потирая руки и пытаясь справиться с появившейся внезапно «гусиной кожей». — Я задержался на кухне попить воды.

— Д-давай п-п-побыстрей!

Первых же четырех ступенек хватило, чтобы его сердчишко превратилось в огромный молот, бухающий в грудь, чтобы волосы встали дыбом, глазам стало жарко, а руки, наоборот, похолодели. Его бросало в дрожь при мысли, что дверь в подвал закроется, заслонив последний источник света из кухни, а тут-то вдруг и появится ОНО,  которое будет пострашнее всех «комми», «джапов», Аттилы и всех других известных ему существ. И глухо заворчит (в считанные секунды это воображаемое ворчание неизвестного существа сковало волю Джорджа).

Запах подвала был сегодня острей и отчетливей из-за дождей. И хотя дом Денборо стоял выше других на Уитчем-стрит, на гребне холма, вода в погребе все же стояла, и запах оттого был скверным, неприятным; он мешал дышать полной грудью.

Джордж торопливо пробежал глазами содержимое полки: банки с кремом для обуви, ветошь для наведения блеска, разбитая керосиновая лампа, полупустые бутылки со средством для чистки оконных стекол, мастика. Взгляд Джорджа задержался на бутылке из-под мастики «Черепаха», и неспроста — взгляд черепахи с этикетки буквально завораживал: мальчик потерял секунд тридцать, пытаясь оторваться от гипнотизирующего выражения глаз рептилии. Сумев наконец оторвать глаза от бутылки, он тут же наткнулся на необходимую коробку со словом «Галф».

Схватив коробку, Джордж что есть мочи рванул обратно, вдруг представив, что чудовище хватает его сзади за край рубахи и…

Достигнув кухни, он плотно закрыл за собой дверь и приналег на нее, пытаясь отдышаться. Затем с закрытыми глазами повернулся к двери, боясь их открыть и сжимая вспотевшими руками коробку с парафином.

В это время пианино смолкло; мамин голос произнес: «Джорджи, сделай милость, не закрывай в следующий раз дверь с таким грохотом: ты перебьешь всю посуду из сервиза, если это, конечно, уже не произошло».

— Извини, мам.

— Джорджи, ты теряешь время, — раздался приглушенный голос Билла из спальни.

Джордж хихикнул про себя. Его страхи позади — ускользнули с легкостью ночных кошмаров при пробуждении. А о том, что они были, узнаешь, когда просыпаешься с холодными руками, затрудненным дыханием и пытаешься ощупать свое тело — все ли на месте. Лишь когда убеждаешься, что все в порядке, они растворяются, и забываешь о них моментально. Когда нога касается пола, они исчезают наполовину; вытираясь после умывания, ты оставляешь лишь четверть, которая забывается за завтраком, но… лишь до следующей ночи, до следующей схватки с кошмаром.

«А эта черепаха,  — думал Джорджи, направляясь к шкафчику со спичками. — Интересно, где я мог видеть этот взгляд раньше?» 

Не найдя ответа, он прогнал эту мысль.

Взяв коробок спичек и нож с полки (как учил отец, возможно дальше от острого лезвия) и маленькую чашку из уэльского шкафа в столовой, мальчик вернулся в комнату брата.

— Эх ты, копуша,  — достаточно дружелюбно произнес Билл, пытаясь привстать на подушках и чуть не столкнув при этом содержимое ночного столика: пустой стакан, кувшин с водой, салфетки «Клинекс» и капли в нос. На столике еще было старое радио «Филко», откуда доносился отнюдь не Бах и вообще не классика, а рок-н-ролл на самой малой громкости — мать его на дух не переносила.

— Ничего я не копуша, — отозвался младший брат, садясь на кровать Билла и удерживая готовые свалиться вещи.

— Самая настоящая коричневая мохнатая копуша, — настаивал Билл.

Пытаясь представить себе это существо, Джордж захихикал.

— Самая большая копуша в городе, даже в Огасте[1]  таких нет, — улыбнувшись, добавил Билл.

— А ты самая большая копуша во всем штате, — парировал между приступами смеха Джордж, что вывело из равновесия мальчиков примерно минуты на две. Затем обмен мнениями по поводу размеров, цвета и прочего продолжался, пока Билл не произнес запрещенное словечко и оба не поняли, что тема исчерпана. Билл зашелся кашлем; его лицо приобрело синюшный оттенок, что с тревогой отметил брат. Фортепьяно вновь смолкло, и мальчики настороженно посмотрели в направлении кабинета, пытаясь услышать скрип педалей или же нетерпеливые шаги матери. Билл поднес ко рту рукав, одновременно указав брату на кувшин с водой. Джордж подал брату наполненный стакан.

Опять заиграло фортепьяно, и вновь — «Посвящение Элизе».  И много лет спустя воспоминание об этом будет вызывать у Билла-Заики гусиную кожу. В такие моменты пульс почти останавливался и он думал про себя: «Мать играла эту пьесу в день смерти Джорджа…» 

— Кашель прошел, Билл?

— Да.

Вытащив очередной «Клинекс», Билл сплюнул и отправил салфетку в почти полную корзинку рядом с кроватью. Затем достал кубик парафина и положил его на ладонь. Джордж внимательно наблюдал за действиями брата, не решаясь отвлекать его болтовней. Он знал, что, когда Билл занят, он не даст никаких пояснений, пока не закончит, и приготовился терпеливо ждать.

Тем временем Билл отрезал кусочек парафина от кубика, бросил в чашку, зажег спичку и поднес к парафину. Мальчики наблюдали за языками пламени; ветер за окном, стихая, время от времени направлял капли дождя в оконное стекло.

— Теперь мы придадим ему водостойкость, — прокомментировал Билл. Беседуя с братом, он почти совершенно освобождался от заикания. В школе же оно проявлялось настолько сильно, что затрудняло общение с Биллом, а порой попросту делало его невозможным. Его приятели старались не смотреть на парня, судорожно хватавшегося за край парты с внезапно покрасневшим лицом, сузившимися почти до щелочек глазами в бесплодных попытках выдавить хотя бы слово из неподатливого рта. По большей части это удавалось, иногда — нет. В трехлетнем возрасте Билла задел автомобиль; мальчика отбросило в сторону дома, и часов семь он не приходил в сознание. Мать считала, что именно это привело впоследствии к заиканию. А у Джорджа временами возникало ощущение, что отец, да и сам Билл придерживаются другой точки зрения.

Парафин в чашке почти расплавился.

Пламя сникло, стало синим, достигнув картонного стержня, и исчезло. Билл погрузил палец в жидкость и моментально вытащил его, присвистнув. Он смущенно повел головой, мол, горячо. Через несколько секунд он повторил операцию и приступил к обмазыванию кораблика со всех сторон; парафин высыхал мгновенно.

— Можно я? — попросил Джордж.

— Валяй. Только постарайся не закапать одеяло: мать увидит — прибьет.

Джордж окунул палец в парафин — теперь просто очень теплый — и принялся обмазывать еще не покрытую сторону кораблика.

— Не так густо, чучело, — остановил его Билл. — Ты же утопишь его в первом же рейсе.

— Извини… А так?

— Нормально. Так и продолжай.

Джордж справился со своей стороной. Кораблик был практически готов. Взяв его в руки, Джордж почувствовал, что кораблик стал весомее.

— Если бы не холод, я бы запустил его прямо сейчас. Чтоб проверить.

— Как хочешь, — равнодушно отреагировал Билл. Он казался теперь обессиленным и разбитым, будто постройка кораблика совершенно опустошила его.

— Жалко, что мы не сможем вместе…

Джорджу действительно хотелось проверить, как себя поведет их кораблик в деле, вместе с братом; он видел, что Билл, как обычно бывало с ним после реализации очередной идеи, замкнулся в себе, и пытался вывести брата из этого состояния.

— Это ж ты придумал ее.

— Ее,  — повторил Билл. — Он у тебя женского рода…

— М-м-м…

— Ладно. Возвращайся быстрей — расскажешь.

— Ну-у… — Джордж переминался с ноги на ногу с корабликом в руках.

— Плащ не забудь, — добавил Билл, — а то подхватишь простуду и будешь валяться, как я. Хотя, наверно, ты уже набрался моих микробов.

— Спасибо, Билл. У тебя здорово вышло, — и Джордж сделал то, что было для него совершенно нехарактерно, во всяком случае Билл не помнил, когда это было в последний раз: наклонился и чмокнул брата в щеку.

— Вот уж теперь ты, копуша, точно подхватил заразу, — произнес повеселевший Билл, улыбнувшись брату. — Надевай плащ и все остальное. Иначе мать задаст.

— Конечно. — Джордж собрал свое водозащитное снаряжение и пересек комнату; кораблик, помещенный на коробку с парафином, покачивался вместе с ней на чашке.

— Дж-дж-джорджи?

Тот обернулся к брату.

— П-п-поосторожнее.

— Ладно. — У Джорджа от удивления приподнялась бровь. Такое привычней слышать от матери, но от брата… Впрочем, он ведь тоже далеко не каждый день чмокал брата в щеку.

Он вышел. Больше братья друг друга не видели.

3

Нелегко было ему преследовать свой кораблик по левой стороне Уитчем-стрит. Он бежал достаточно быстро, но потоки воды гнали кораблик еще быстрее, и Джордж явно не успевал за ним. Впереди раздавался глухой рокот. Оторвавшись от кораблика, Джордж увидел впереди глубокий и длинный разлом, откуда вода низвергалась каскадом. Мальчик заметил, что в водовороте торчала толстая ветка с ободранной корой, напоминающая китовую шкуру, скользкую и темную. Джордж попытался взять препятствие с ходу и поскользнулся, зацепив ветку. Кораблик убежал вперед и скрылся из поля зрения.

— Черт возьми, — перепугался мальчик. Встав, он посмотрел в сторону, где скрылся кораблик, и, вновь поскользнувшись, растянулся, ободрав колено и закричав от боли. Распластываясь на мостовой, он успел заметить, как кораблик дважды промелькнул далеко впереди, подхваченный бурным потоком, и скрылся вновь.

— О черт! — опять выругался Джордж и с досадой хлопнул ладонью по тротуару. Колено побаливало, кораблик потерялся… Джордж даже всплакнул. Эдакая глупость — потерять их с Биллом кораблик. Что он скажет брату?

Джордж с трудом поднялся и побрел через водосток, но зачем-то присел на корточки и всмотрелся в решетку. Вода внизу, в темноте издавала глухое бульканье. И был еще какой-то необычный звук, напомнивший ему…

— Ох, — вырвалось у Джорджа, и он отпрянул. Прямо на него из водостока смотрели желтые глаза: Джордж был уверен, что где-то их уже видел. — Вот оно, это чудище, — бессвязно проносились мысли, — это оно было в подвале. А может быть, это просто кошка какая-то туда попала…

И тем не менее он приготовился убежать — и надо было бежать в ту же секунду, однако его сознание было уже повергнуто в шок картинкой двух пугающе-желтых глаз. Мальчик ощутил неровности камня и тонкий слой воды поверх решетки. Мысленно Джордж был уже далеко отсюда, как вдруг раздался голос — отчетливый, рассудительный, чем-то даже приятный — оттуда, изнутри.

— Хай, Джорджи, — произнес голос.

Мальчик зажмурился, пытаясь стряхнуть наваждение. Будь ему лет на десять больше, он вряд ли бы поверил в то, что видел. Но… ему было всего лишь шесть.

Из полумрака водостока на него глядел клоун. Света вполне хватало, чтобы Джордж поверил, что клоун настоящий — как в цирке или по телевизору. Он был похож сразу на Бозо и Кларабелл[2]. Лицо клоуна было будто вымазано белилами, по обеим сторонам лысого черепа смешно торчали пучки волос; нарисованная улыбка казалась огромной — от уха до уха. Годом позже Джордж решил бы, что это Рональд Макдональд.

В руке клоуна была связка разноцветных воздушных шариков, похожая на гроздь спелых фруктов. В другой руке — кораблик Джорджа.

— Хочешь получить его обратно? — улыбнулся мальчику клоун.

— Конечно, — в ответ улыбнулся мальчик.

— «Конечно», — передразнил его клоун. — Хорошо. Очень  хорошо. А шарик хочешь?

— Ну… хочу. — Джордж сделал было движение рукой к решетке, но тут же отдернул ее. — Папа запрещает брать у незнакомых людей.

— Разумно, — продолжал улыбаться клоун из водостока. «Как же мне сначала показалось, что у него желтые глаза?  — думал Джордж. — У него такие же светло-голубые, как у мамы или Билла». 

— Все правильно, — продолжал клоун. — Поэтому нам надо познакомиться. Меня зовут мистер Боб Грей, а знают как Пенниуайз. Пенниуайз, это — Джордж Денборо. Джордж, это — Пенниуайз. Ну вот, теперь мы знакомы. Или нет?

Джордж хихикнул:

— Ну вроде бы. — Он опять сделал осторожное движение рукой к решетке. — А как ты оказался внизу?

— Меня унесла стихия. И весь цирк. Ты видишь его, Джорджи?

Джордж наклонился, и тут же целый букет различных запахов, связанных в его представлении с цирком, ударил ему в нос: жареный арахис, клецки, леденцы, аромат свежих опилок. Сквозь все это едва различался угрожающий запах живого существа. И все же… над всем этим довлел смрад сточной канавы. Прелая листва, гниль, разложение. Подвал…

— Ты хочешь получить обратно свой кораблик, Джорджи. Извини, что я повторяюсь, но ты мне так ничего и не сказал. — Клоун поднял кораблик вверх. Он был одет в мешковатый сюртук с блестками и крупными оранжевыми помпонами-пуговицами. Спереди свешивался большой галстук цвета «электрик», а на руках — белые перчатки как у Микки-Мауса или Дональда Дака.

— Да, конечно. — Джордж пристально всматривался в водосток.

— А шарик? Какой — красный, зеленый, желтый?..

— Они что — плавают?

— Плавают? — Лицо клоуна растянулось в ухмылке. — Ну да, они могут плавать. А вот еще у меня есть леденцы…

Джордж придвинулся, и клоун схватил его за руку. О, какая перемена произошла в его лице!

То, что увидел Джордж, потрясло его больше всех страхов и ночных кошмаров, и даже его недавний страх в погребе был не сравним с этим ужасом. Увиденное совершенно разрушало его детскую психику.

— Они плавают, — закудахтало существо из решетки, заграбастав руку Джорджа своей толстой и теплой лапой, и дернуло его в кошмарный мрак, где ревел, мычал, несся к морю поток. Мальчик попытался увернуться от этой черноты и пронзительно закричал в серое осеннее небо, в пелену дождя. На этот призывный, настойчивый крик по всей Уитчем-стрит открывались окна, люди раскрывали ставни и высовывались наружу.

— Они плавают,  — глухо ворчало существо, — они плавают,  Джорджи, и ты тоже поплывешь со мной…

Плечо Джорджа ударилось о бордюрный камень, и именно в этот момент его крик услышал Дэйв Гардинер, свободный в этот день от работы на обувной фабрике из-за наводнения. Дэйв увидел малыша в желтом дождевике, кричащего и извивающегося у решетки водостока; грязная вода временами накрывала его с головой, отчего крики становились все менее внятными.

— У нас здесь все плавает,  — нашептывал из смрада водостока кудахтающий голос. И вдруг весь мир взорвался и стал ослепительно-белым. Это было последнее, что ощутил Джордж Денборо.

Дэйв Гардинер первым добрался на место происшествия менее чем за минуту с того момента, как услышал первые крики Джорджа. Но мальчик был уже мертв. Гардинер, ухватив его за край дождевика, вытащил на дорогу и вскрикнул от ужаса, когда бездыханное тело Джорджа перевернулось в его руках. Левая сторона дождевика была окрашена алым цветом — цветом крови. Кровь стекала в водосток из рваной раны в том месте, где раньше была левая рука. Неимоверно белый сустав торчал из разорванной одежды. Взгляд мальчика был устремлен в небо и уже начал тускнеть, когда Дэйв обернулся к бегущим по улице людям…

4

А тем временем в водостоке, работающем на полную мощность, кораблик Джорджа — кусок газеты «Дерри Ньюс» , в интервью которой на следующий день шериф графства признался репортеру, что «такой поток мог бы утопить и Геркулеса», — плыл через темные камеры и длинные бетонные коридоры под неумолчное журчание воды. Рядом с ним плыл дохлый цыпленок с желтоватыми лапками, устремленными к сочащемуся влагой потолку. Цыпленка течение снесло влево, а кораблик плыл прямо, не сворачивая.

Часом позже внешне невозмутимая мать Джорджа сидела в приемном покое городской больницы, а потрясенный Билл-Заика с бледным лицом прислушивался к рыданиям Зака из кабинета, где мать играла «Посвящение Элизе» , когда ушел Джордж.

Кораблик же в это время вылетел из бетонной амбразуры подобно пуле, миновав шлюз, устремился к речке, не имевшей названия. Двадцать минут спустя речка соединилась с мощным кипящим течением Пенобскота[3]; серую пелену неба стали разрывать первые проблески голубизны. Шторм кончался.

Кораблик кренился, раскачивался, задирал нос, но не переворачивался и не тонул: братья придали ему хорошую водостойкость. Неизвестно, где он закончил свой путь и произошло ли это вообще. Возможно, он достиг океана и плавает там до сих пор, этакий кораблик-призрак. Единственное, что о нем известно, что в тот день он проплывал через городские пределы Дерри, Мэн, чтобы навсегда уплыть из этой истории…

Глава 2

ПРАЗДНИК (1984)

1

— Адриан носил эту шляпу, — объяснял полисменам его всхлипывающий приятель Дон Хагарти, — потому что выиграл ее в лавке Басси-парка буквально за шесть дней до своей смерти. Он гордился этим выигрышем и носил ее потому, что ему нравился  этот паршивый городишко, — восклицал он сквозь слезы, обращаясь к копам.

— Речь не об этом, — прервал его один из копов, Гарольд Гардинер. Гарольд был одним из четырех сыновей Дэйва. В тот день, когда Дэйв обнаружил безжизненное однорукое тело Джорджа Денборо, Гарольду исполнилось пять лет. Теперь, в свои тридцать два, он был лыс, как колено. Глядя на Дона Хагарти, он никак не мог поверить, что его скорбь и боль неподдельны — ему хотелось отказать в этих человеческих чувствах существу, пользующемуся губной помадой и надевающему столь узкие панталоны, что можно сосчитать складки на его члене. Весьма подозрительный тип. Как и покойник — Адриан Меллон.

— Давай-ка сначала, — произнес напарник Гарольда, Джеффри Ривз. — Вы вместе вышли из Фалкона и направились к каналу. Дальше что?

— Сколько раз мне еще повторять это тупицам! Они убили его! Они столкнули его вниз! — Дон Хагарти вновь зарыдал.

— Еще раз, — терпеливо повторил Ривз. — Вы вышли из Фалкона. Дальше?..

2

Этажом ниже в комнате для допросов двое копов Дерри снимали показания у семнадцатилетнего Стива Дьюби. В нотариате еще двое бились с Джоном (Уэбби) Гартоном, восемнадцати лет; наконец, на пятом этаже, в кабинете начальника полиции Дерри сам Эндрю Радемахер и помощник окружного судьи Том Бутилье допрашивали пятнадцатилетнего Кристофера Анвина. Парень в линялых джинсах, майке с сальными пятнами и тупоносых ботинках горько плакал. Бутилье с Радемахером взяли его к себе, чувствуя, что парень — самое слабое звено в этой преступной цепочке.

Давай-ка сначала, — сказал Бутилье ту же фразу, что и Ривз двумя этажами ниже.

— Мы не хотели убивать  его, — прорыдал Анвин. — Это все из-за шляпы. Не верилось, что он продолжит ее носить после — ну, вы знаете, — после того, что сказал ему Уэбби. Я думал, что мы только попугаем его. Мы же предупреждали его, чтобы не было неприятностей… по крайней мере я и Стиви Дьюби… Мы не хотели убивать  его!

— Ладно, Крис, хорош вешать лапшу на уши, — вставил Бутилье. — Вы же сбросили паскудника в канал.

— Да, но…

— А теперь тяжесть содеянного заставила вас троих прийти к нам и чистосердечно признаться, верно, Энди?

— Ты прав.

— Ну ладно, не хрена байки рассказывать. Вы увидели, как эти два педика выходят под балдой из Фалкона, и в ту же минуту вознамерились сбросить их с моста, так?

— Нет! — горячо запротестовал Анвин.

Бутилье, вздохнув, вынул из нагрудного кармана пачку «Мальборо», сунул сигарету в рот, другую предложил Анвину. Парень взял сигарету трясущимися пальцами. Бутилье поднес спичку к самому ее кончику, терпеливо ожидая, когда Анвина перестанет трясти.

— Ну и, когда вы увидели, что на нем шляпа, — гнул свое Радемахер.

Анвин сделал глубокую затяжку, наклонил голову так, что сальная шевелюра совершенно закрыла глаза, и выпустил дым через угреватый нос.

— Так, — сказал едва слышно.

Бутилье склонился над ним; его карие глаза заблестели. На лице появилось хищное выражение, хотя голос не выдал этой перемены.

— И что, Крис?

— Я сказал «да». Я думаю, это так. Скинули мы его. Но не убивали. — Анвин поднял на копов взгляд — безумный, тоскливый и все еще не способный оценить существенные перемены в своей жизни с того вчерашнего вечера, когда он с двумя приятелями пошел в Басси-парк принять участие в празднике «Дни канала». — Не убивали, — повторил Крис. — И тот парень под мостом — я не знаю, кто  это был.

— Что за парень? — без особого интереса спросил Радемахер. Они с Бутилье слышали это и раньше, но опыт подсказывал: обвиняемый в убийстве рано или поздно выдумывает какого-то мистического парня, на которого все можно свалить. Бутилье даже придумал этому название: «синдром однорукого» — после показа телесериала «Дезертир». 

— Да тот, который нарядился клоуном, — произнес Крис Анвин, слегка поежившись. — С шариками…

3

Мнение публики по поводу празднования «Дней канала» (15 — 21 июля) было однозначным: праздник удался. И с точки зрения укрепления нравственности, и в плане опустошения бумажников. Праздник был приурочен к 100-летию со дня открытия канала, проходившего через центр города. Открытие канала позволило городской казне урвать крупный куш в лесоторговле за 1884 — 1910 годы; более того, благодаря каналу городишко расцвел в эти годы.

Он разрастался с востока на запад и с севера на юг. В годы расцвета исчезли рытвины, так раздражавшие население. Муниципальные постройки ремонтировались изнутри, а снаружи перекрашивались. Но провинциальность брала свое: верхом неприличия были надписи на скамейках и деревьях вдоль дороги к каналу, названной Киссинг-бридж. Большинство из них содержали беззастенчиво-логичные и невеселые призывы типа «Убей всех свиней!»  или «Жертвуйте Богу, сволочи!» 

Музей «Дни канала» был создан на месте трех пустовавших лавок в центре и заполнен экспонатами Майка Хэнлона, местного библиотекаря и историографа-любителя. Аборигены города охотно давали напрокат свои не имеющие цены сокровища, и в течение недели празднования почти сорок тысяч посетителей платили четверть доллара за удовольствие видеть меню 90-х годов прошлого века, снаряжение лесорубов, топоры и прочие анахронизмы из 80-х, детские игрушки 20-х годов этого столетия, около двух тысяч фото и девять бобин с фильмами, показывающими жизнь Дерри в течение столетия.

Спонсором музея было «Общество женщин Дерри», наложившее запрет на некоторые экспонаты Хэнлона (например, небезызвестный «стул для бродяг» 30-х годов) и фотографии (в частности, банды Брэдли). Успех они имели, но скандального плана. Все верно — картина должна быть благопристойной.

В парке Дерри в день праздника появился большой полосатый тент, по вечерам играли ансамбли. В Басси-парке проходил карнавал с участием «Смоки Шоу» и спектакли местной самодеятельности. Специальный трамвайчик курсировал между историческими частями города каждый час, заканчивая свой путь в центре этой кричаще-яркой машины для добывания денег.

Именно здесь, в Басси-парке, и выиграл Адриан Меллон шляпу, которая стала причиной его убийства, — обыкновенную бумажную шляпу с цветочком и ленточкой, на которой была надпись «Я люблю Дерри» .

4

— Я устал, — произнес Джон (Уэбби) Гартон. Как и двое его приятелей, в одежде он неосознанно копировал Брюса Спрингстена, хотя, если бы ему намекнули на это, он бы счел это оскорблением. Рукава его майки были закатаны, обнажая изрядную мускулатуру. Сальная челка темных волос закрывала глаза. Это придавало ему сходство более с Джоном Кугаром Мелленкампом, нежели со Спрингстеном. Голубые татуировки на кистях рук — символ приобщения к некой тайне — смотрелись так, будто нанесены ребенком. — Надоело трепаться.

— Все, что от тебя требуется, — это правдивый рассказ о том, что ты делал в полдень вторника, в праздник, — сказал Пол Хьюс, выглядевший утомленным и раздосадованным этим грязным происшествием. У него прочно засело ощущение, что, если бы этот случай не пришелся на финал праздника, никто не осмелился бы включить его в дневную сводку происшествий. Иначе картина получалась такой:

Суббота, 9.00 после полудня.  Заключительный концерт ансамбля средней школы Дерри и группы «Барбер Шоп».

Суббота, 10.00 после полудня.  Праздничный фейерверк.

Суббота, 10.35 после полудня.  Ритуальное погребение Адриана Меллона, завершающее празднование «Дней канала».

— Сраный праздник, — буркнул Уэбби.

— Что ты такое сказал Меллону, и что он тебе ответил?

— О Боже, — Уэбби закатил глаза

— Давай сначала, Уэбби, — предложил напарник Хьюса.

И Уэбби Гартон начал сначала.

5

Гартон увидел Меллона с Хагарти, фланирующих вдоль канала, обнявшихся и хихикающих, как пара девок. Так  он сначала и подумал, пока не узнал в одной из «девок» Меллона, которого встречал раньше. Ему померещилось, что Меллон повернулся к Хагарти и они коротко поцеловались.

— Вот же бляди чертовы, — с негодованием воскликнул Уэбби. Рядом с ним находились Крис Анвин и Стив Дьюби. Последний и сказал ему, что рядом с Меллоном — Дон, выпускник средней школы Дерри. Меллон и Хагарти продолжали сближаться с троицей, направляясь из Басси-парка к выходу. Уэбби Гартон позже объяснял копам Хьюсу и Конли, что его «гражданская совесть» была возмущена видом этого ублюдка-педика в его хреновой шляпе с надписью «Я люблю Дерри».  Дурацкий вид этой шляпы и надпись лишь усугубили гражданский гнев Уэбби.

Поравнявшись с Меллоном и Хагарти, Уэбби Гартон выкрикнул: «Я заставлю тебя сожрать твою шляпу, ублюдок!»

Меллон полуобернулся к Гартону, бросив на него томный взгляд: «Мой милый, я полагаю, ты можешь мне предложить кое-что  повкуснее шляпы». Именно эта фраза и натолкнула Уэбби Гартона на мысль «слегка поправить» физиономию этому педику. В географии его лица просто обязаны были появиться новые горы и континенты. Еще никто так откровенно не предлагал ему «пососать». Никто. 

И он двинулся к Меллону. Приятель Меллона сделал попытку увести его, но Адриан продолжал стоять, осклабившись. Гартон позднее рассказывал Хьюсу и Конли, что почти не сомневался, что Меллон был «под мухой». Хагарти под нажимом Гардинера и Ривза согласился с этим. Адриан вряд ли был в состоянии оценить реальную угрозу со стороны Гартона.

— Но это же был Адриан, — сказал Дон, вытирая глаза платком и размазывая при этом блестки теней на лице. — Он никогда не выбирал защитную окраску. Он был из тех простофиль, что во всем полагаются на судьбу.

Конечно же, Адриан был бы серьезно изувечен, не почувствуй Гартон чье-то легкое прикосновение к своему локтю. Обернувшись, он увидел сначала дубинку, а затем ее обладателя — Фрэнка Макена, копа, присутствовавшего на празднике.

— Не бери в голову, сынок, — предложил ему Фрэнк. — Иди своей дорогой и оставь в покое этих игрунов. Развлекайся.

— Ты слышал, что он сказал? — горячо воскликнул Гартон. Теперь его уже держали за руки Анвин и Дьюби, пытаясь увести. Гартон вырывался, готовый наброситься на приятелей с кулаками. Мышцы напряглись в предвкушении мести ублюдку. Это ж надо — предложить ему  «пососать». Вот сука!

— Что-то мне не верится, что он с тобой заговаривал. А вот ты ему наверняка что-то сказал. В это я верю. А теперь двигай отсюда, солнышко, не заставляй меня повторяться.

— Но он обозвал меня, этот ублюдок!

— Скажи пожалуйста, и это так сильно тебя расстроило? — заинтересованно спросил Макен, и Уэбби Гартон покрылся краской до корней волос.

Пока Макен с Гартоном беседовали, Хагарти отчаянно пытался вытащить Адриана Меллона «со сцены». Наконец ему это удалось.

— Тц-тц, любимый, — дерзко поцокал языком Меллон через плечо.

— Заткнись, конфетка, — бросил ему Макен. — Дуй отсюда.

Гартон вновь рванулся, но Макен сгреб его.

— Я мог бы дать тебе возможность догнать его, но тебе лучше идти своей дорогой.

— Еще раз увижу — искалечу,  — крикнул Гартон вдогонку. — А если еще раз наденешь эту шляпу — прибью. Не попадайся на моем пути, педик хренов. 

Не оборачиваясь, Меллон сделал ручкой (ногти были накрашены ярко-вишневым лаком), добавив к этому непристойное движение задом. Гартон вновь рванулся за ним.

— Одно слово или движение в их сторону — и мне будет очень жаль тебя, — тихо произнес Макен. — Я знаю, что говорю.

— Пойдем, Уэбби, — просительно произнес Анвин. — Остынь.

— Тебе нравятся эти подонки? — горячо вопрошал у Макена Уэбби.

— С ослиными жопами я нейтрален, — меланхолично заявил тот. — А что мне нравится — так это общественный порядок. А ты нарушитель. Ну что, так и будешь ходить кругами?

— Пойдем, Уэбби, — сквозь зубы произнес Стив Дьюби, — съедим по паре сосисок.

Гартон неверными движениями поправил рубаху, откинул волосы со лба. Макен, также дававший наутро после смерти Адриана Меллона показания в полиции, сказал: «Его последними словами, которые я услышал, были: «В следующий раз у этого ублюдка будут серьезные неприятности». 

6

— Пожалуйста, дайте мне свидание с матерью, — в третий раз попросил Стив Дьюби. — Мне надо убедить ее поговорить с отчимом, иначе он мне морду набьет, когда я вернусь.

— Позже, — ответил ему коп Чарльз Аварино. И Аварино, и его напарник Барни Моррисон знали, что Стив Дьюби не вернется домой ни этим вечером, ни много вечеров спустя. Парень еще не вполне представлял себе свою дальнейшую судьбу. Аварино не удивился, узнав, что Дьюби бросил школу, а до этого его коэффициент интеллекта по Векслеру был 68; получил его парень с третьей попытки окончить седьмой класс.

— Расскажи, что произошло, когда вы увидели, как Меллон выходит из Фалкона, — предложил Моррисон.

— Нет, лучше не надо.

— Это почему же? — поинтересовался Аварино.

— Ну, я и так уже много рассказывал.

— Но ведь ты и пришел ради этого? Или нет?

— Понятное дело… Но…

— Слушай, — проникновенно сказал Моррисон, усевшись рядом с Дьюби и поднося спичку к его сигарете. — Как ты думаешь, мы с Чиком похожи на людей, которым нравятся паскудники?

— Ну не знаю…

— Ты считаешь, копы симпатизируют  подонкам?

— Нет, но…

— Мы твои друзья, Стиви, — торжественно заявил Моррисон. — Ты уж верь мне — тебе, Крису и Уэбби сейчас необходимы друзья. Потому что завтра весь городишко потребует вашей крови.

Стив Дьюби выглядел слегка встревоженным. Аварино, пытаясь представить себе, что может копошиться в этом слаборазвитом мозге, решил, что парень вновь думает о своем отчиме. И хотя Аварино не был в восторге от этого рассадника заразы — Фалкона — и как любой коп был бы счастлив узнать однажды, что Фалкон закрылся навсегда, тем не менее он был бы рад отвести самолично Стива Дьюби к отчиму, и не просто отвести, а держать парня за руки, пока отчим снимает с него стружку. Аварино не одобрял развлечений с непременной выпивкой, но вовсе не считал, что они обязательно приводят к преступлениям и тем более убийствам. С Меллоном, конечно же, обошлись жестоко. И у парня, сидящего здесь, не было практически никаких смягчающих вину обстоятельств.

— Мы не хотели убивать его, — повторил Стив. С этой позиции его было очень трудно сбить

— Вряд ли это вам поможет, — с убежденностью сказал Аварино. — Скажи наконец, как было на самом деле, хватит писать в снег. Уже пора, правда, Барни?

— Именно так, — подтвердил Моррисон.

— Поехали сначала.

— Ладно… — сказал Стив и медленно начал.

7

Открыв в 1973 году Фалкон, Элмер Керти основательно изучил своих клиентов — в основном это были пассажиры автобусных рейсов; соседний терминал обслуживал три линии — Трейлуэйз, Грейхаунд и графство Арустук. И никак ему не удавалось определить, какой процент клиентуры составляют женщины и многодетные семьи, которые вообще практически не слезали с автобуса. Солдаты обходились одной-двумя кружками пива — больше за десятиминутную стоянку трудно себе позволить.

Пока Керти постиг эти тонкости, подошел 1977 год, предприятие становилось убыточным, и пути устранения дефицита оставались в тумане. Временами ему даже казалось, что придется пойти на поджог. Однако здесь Керти явно не хватало профессионализма, а быть схваченным и вместо получения страховки угодить за решетку ему совсем не светило. И достоверных адресов поджигателей-профессионалов у Керти не было.

В феврале этого года он дал себе задание продержаться до июля. Если не выйдет, ну что ж — Америка большая, посмотрит, как живется на Флориде.

И тут вдруг совершенно неожиданно в его бар, окрашенный снаружи в черный цвет, а внутри блестевший фаршированными золотистыми птичками (Керти получил в наследство от покойного брата-таксидермиста коллекцию пернатых), вошло процветание. Вместо ставших привычными 60 кружек и 20 банок пива за ночь Элмер стал продавать 80 и 100… и 120, а временами и 160.

Клиентура преобразилась, стала молодой, благовоспитанной и исключительно мужского пола; многие молодые люди были одеты весьма вызывающе. Впрочем, это было время, когда крикливость наряда становилась чуть ли не нормой, и Элмер Керти вплоть до 1981 года не считал своих клиентов какими-то исключительными в этом плане. Подобно мужу неверной жены, он узнавал о неверности последним. А в общем-то, ему было наплевать, лишь бы бар продолжал давать прибыль. В Дерри было еще четыре подобных заведения, но Фалкон оказался единственным, чей интерьер разбушевавшиеся клиенты ни разу не разносили на атомы. Здесь и не пахло женщинами, перед которыми нужно было петушиться, а эти парни — гомики или нет — казались обученными искусству времяпрепровождения и могли дать в этом солидную фору своим гетеросексуальным двойникам.

Когда же наконец у Керти раскрылись глаза на сексуальный приоритет своих «кадров», ему показалось, что весь городишко обсуждает таинственные случаи, происходящие в Фалконе. Эти истории с годами обрастали все новыми подробностями, пока Керти просто не перестал к ним прислушиваться. Ясное дело, тот, кто рассказывал подобное, оказывался, как правило, отнюдь не клиентом Фалкона из-за боязни быть побитым или чего похуже. Но рассказчики из них получались неплохие.

Согласно этим байкам, любой посетитель сразу вовлекался в кружок танцующих гомиков, дрочащих друг другу на танцплощадке, взасос целующихся в баре, «голубых» мальчиков, ожидающих своих «подруг» в купальнях. Предположительно, была еще комната, выходящая на задний двор, где на спецзаказ работал крутой мужик с сальными ручищами в форме «наци», готовый поиметь любого желающего.

Фактически же ничего этого не было. И когда страждущие заходили с автобусной остановки пропустить кружку-другую или «хайболл», они не замечали в атмосфере Фалкона ничего необычного. Парни как парни, таких хватает и в Портленде, и в Бостоне, и в Нью-Йорке. Дерри был маленьким, Дерри был провинциальным, и его молодежный кружок был лишь тенью тысяч подобных по всей стране.

Дон Хагарти появился в Фалконе двумя-тремя годами ранее своей первой встречи с Адрианом Меллоном в марте 1984 года. До этого знакомства Хагарти представлял собой тип, редко появлявшийся с одним и тем же партнером более полудюжины раз. Но с апреля даже Элмеру Керти бросилась в глаза взаимная привязанность Меллона и Хагарти.

Хагарти работал чертежником машиностроительной фирмы в Бангоре[4]. Адриан Меллон писал по заказам различных издательств, публиковал статьи и в авиажурналах, и в клерикальных изданиях. Его статьи можно было видеть в воскресных приложениях, газетах знакомств, региональных изданиях. Он работал над романом — но вряд ли всерьез, поскольку начал еще на третьем курсе колледжа, а с того времени прошло уже, слава Богу, двенадцать лет.

В Дерри же его привела необходимость дать очерк о канале для «Нью-Ингленд-Байуэйз»,  весьма солидного журнала, выходившего в Конкорде[4]. Адриан подписал договор с редакцией, обеспечивавший ему безбедное трехнедельное существование, включая комфортабельный номер в городской гостинице, когда прикинул, что на сбор материала ему понадобится от силы дней пять, а в течение двух остающихся недель он смог бы набрать материала еще на несколько публикаций.

Но в этот трехнедельный промежуток его путь пересекся с дорогой Дона Хагарти, и вместо возвращения в Портленд Адриан остался в скромных апартаментах на Кошут-лейн. Жил он там шесть недель. Затем сблизился с Доном Хагарти.

8

— Это лето, — рассказывал Хагарти Гарольду Гардинеру и Джеффу Ривзу, — было счастливейшим в его жизни — он наконец попал в свою стихию.

— Я, конечно, должен был предчувствовать, — с грустью говорил Дон, — что Всевышний стелет коврик лишь для того, чтобы в один прекрасный день выдернуть его из-под ног.

Единственным минусом Адриана, по словам Хагарти, был из ряда вон выходящий фанатизм по отношению к этому городку. Он купил себе майку с надписью «Мэн неплох, но Дерри велик!»  У него была куртка с символом принадлежности к «Тиграм Дерри». И, конечно, эта шляпа. Адриан заявил, что находит атмосферу в городе живой и стимулирующей творчество. Возможно, и небеспочвенно: он вынул на божий свет свой изрядно подувядший роман вскоре по приезде.

— И что, он работал над ним в Дерри? — спросил Гардинер, явно чтобы заполнить паузу.

— Да. Оттачивал стиль. Он считал, что это должен быть роман ужасов, но хотел к своему дню рождения в октябре прервать их затянувшуюся цепь. Конечно, он не мог вполне проникнуться атмосферой Дерри, потому что не так уж долго и был здесь. Я старался втолковать ему, но он не слушал.

— А что, по-твоему, представляет наш город, Дон? — задал вопрос Ривз.

— Мертвую проститутку, кишащую червями, — не задумываясь, ответил Хагарти.

Копы застыли в изумлении.

— Это гнилое  место, — продолжал Дон. — Сточная канава. Вы живете здесь постоянно — вам ли этого не знать? 

Полицейские молчали. В воздухе повисла тягостная пауза.

9

Меллон вошел в жизнь Дона как раз в момент, когда тот вынашивал планы отъезда из городка. Хагарти жил здесь уже три года, но срок аренды апартаментов с поистине фантастическим видом на реку заканчивался, и, в общем-то, Дон был рад этому. Ничто здесь не удерживало его от возвращения в Бангор. В Дерри, как он однажды признался Адриану, ощущаешь тринадцатый час. Адриан не соглашался с его мнением по поводу Дерри; он будто не замечал атмосферу человеконенавистничества, царящую в городе, будто и не видел надписей в Басси-парке…

— Дон, в любом городке Америки ты найдешь людей, которые не питают к нам любви, — посмеивался он. — Не говори мне, что это не так. В конце концов, это эра Ронни Морона и Филлис Хаусфлай.

— Пойдем в Басси-парк, — говорил Дон, прекрасно понимавший, что Адриан просто влюблен в этот красиво расположенный городишко в провинции. — Я покажу тебе кое-что, моя любовь.

И вот они как-то пошли в Басси-парк; было это в середине июня, за месяц до убийства Адриана. Дон увлек Адриана в темноту с неясно выступавшими подозрительными силуэтами Киссинг-бриджа и указал на одну из надписей. Адриан зажег спичку и осветил надпись: «Покажи мне свой член, поганец, и я тебе его отрежу». 

— Я догадываюсь, что люди ощущают при виде нас, — тихо произнес Дон. — Меня избили на стоянке грузовиков в Дейтоне[5], когда я был подростком. Несколько парней в Портленде бросили мои туфли в костер возле закусочной, а жирный старый коп сидел в своем ленд-ровере и усмехался. Я много повидал… но такого не видел нигде. Вот… смотри сюда.

Другая спичка высветила: «Вбей гвозди в глаза ублюдкам. (С Богом)!» 

— Написавший это наверняка сумасшедший. Уж лучше думать, что все это написано одним и тем же человеком, изолированным от людей безумцем, но… — Дон сделал неуверенное движение в сторону Киссинг-бриджа. — Там много таких же. И я не уверен, что это дело одних и тех же рук. Слишком многие безумны — везде.

— И все ж подожди, пока я закончу роман, — сказал Адриан, глядя на реку. — Договорились? Я думаю, это будет не позже октября. Здесь прекрасно работается.

— Он не знал, что ему следует остерегаться воды, — горько произнес Дон Хагарти.

10

Том Бутилье и начальник полиции Дерри Радемахер не сговариваясь придвинулись. Крис Анвин сидел опустив голову и монотонно бубнил в пол. Повторял он ту часть рассказа, которая их особенно интересовала.

— Ничего особенного на празднике не было. Ну толкнулись в пару аттракционов с надписью «Закрыто». Все везде было закрыто, кроме дешевых шлюх, ну вы знаете «Дьявольская красотка» и «Упавший парашют». Все везде позакрывалось, и перед самым выходом Уэбби вдруг заметил этого парня, ну, который выиграл шляпу, а Уэбби заплатил пятьдесят центов и проиграл, он всегда проигрывает, когда не в настроении, да еще Стив ходил вокруг него и ныл. У него на уме одна выпивка, и он начал нудить, как он пил здесь, да что он пил там и почему бы нам теперь не надраться. Все дело в этой пилюле, которую он проглотил, я не знаю, от чего она, красная такая. Может, и законная. Но он ходил за Уэбби по пятам, пока тот не пригрозил ему. А он все ныл: «Вот, ты не можешь выиграть эту паскудную шляпу, ты ни на что не годен». Он ныл, пока дамочка не выдала ему приз, я думаю, чтоб отвязаться от нас. Пищалку такую. В нее дуешь, она подымается, развертывается и пищит. У меня раньше была такая. Мне ее подарили на первое ноября или в сочельник, а может, еще в какой-то из этих сраных праздников. Ничего себе хреновина, но потом потерялась. А может, свистнул кто из кармана, не знаю… Ну вот, значит, праздник кончился, и мы ушли, а Стив опять загундел Уэбби насчет этой говенной шляпы, а Уэбби больше молчал, мне даже боязно стало, я всегда пугаюсь, когда он молчит. Потом я понял, что надо бы его отвлечь, только не знал, как. Когда мы вышли вместе со всеми, Стив спросил, куда мы дальше пойдем, домой, что ли, а Уэбби ответил, мол, сделаем заход в Фалкон, может, этот тип там.

Бутилье и Радемахер обменялись понимающими взглядами. Бутилье поднял вверх палец и подпер им щеку, как бы говоря: этот дуб в тупоносых ботинках и не предполагает, что начал рассказывать о замысле убийства первой степени.

— Мне не хотелось идти, — продолжал Анвин, — я собирался домой, а Уэбби сказал, что я, мол, боюсь идти в этот сраный бар. Ну я и пошел, чтоб его… А Стив все еще балдел от пилюли и блажил: «Пойдем замочим этих педиков. Пойдем замочим…»

11

Времени для осуществления этого плана было предостаточно. Адриан Меллон с Доном Хагарти вышли из Фалкона, перехватив по паре пива, прошли мимо автобусной станции и взялись за руки — жест был совершенно безотчетным. Часы показывали 10.20. Парочка свернула налево.

В полумиле вверх по реке виднелись смутные очертания Киссинг-бриджа. Меллон с Хагарти решили пройти по менее живописному Мейн-стрит-бриджу. Уровень воды в Кендаскейге, бесшумно скользящей, огибающей бетонные устои, был по-летнему низок — не более четырех футов.

Когда Дьюби потянул за собой приятелей (он первым заметил парочку, выходящую из Фалкона; это привело его в возбуждение), Меллон с Хагарти уже были перед мостом.

— Не дать уйти. Помешать, — вопил Уэбби Гартон. Пара прошла под фонарем, обнаружив объятия. Это привело в ярость Гартона, но более всего шляпа… Большой бумажный цветок идиотски раскачивался из стороны в сторону. — Догнать, черт побери!

Это сделал Стив.

Крис Анвин отрицал свое активное участие в том, что произошло, хотя Дон Хагарти показывал другое. Он заявил, что первым из автомобиля выскочил Гартон, даже не дождавшись его полной остановки, а уж за ним двое других. Затем, подойдя, они заговорили. И разговор был отнюдь не миролюбивым. Адриан уже не осмеливался флиртовать или кокетничать; скорее всего, он осознал, какую опасность представляют для них с Хагарти эти трое.

— Дай сюда шляпу, козел, — процедил Гартон.

— Если я отдам, вы отстанете от нас? — дрожащим от испуга голосом, почти плача, спросил Адриан, переводя взгляд с одного на другого.

— Дай сюда эту херню!

Адриан протянул ему шляпу. Гартон вынул из переднего кармана джинсов нож и уверенным движением рассек ее пополам. Затем символически вытер половинками свой зад, бросил их на землю и затоптал.

Пока внимание троицы было разделено между Адрианом и шляпой, Хагарти попятился, озираясь в поисках копа.

— Теперь вы оставите нас в по… — начал было Адриан, но кулак Гартона не дал ему закончить фразу, отбросив к парапету. Адриан вскрикнул, подняв руки к лицу. Между пальцев струилась кровь.

— Ади!  — вырвалось у Хагарти. Он еще отступил, не заметив подножки Дьюби. Хагарти потерял равновесие, и Гартон свалил его на мостовую ударом ботинка в живот. Показался автомобиль. Хагарти приподнялся, пытаясь привлечь внимание шофера, но тщетно — тот даже не посмотрел в их сторону.

— Заткнись, падаль! — крикнул Дьюби, пнув его в голову. Хагарти, оглушенный, свалился в кювет.

Вновь придя в себя, он услышал голос Анвина, настойчиво советовавший ему убираться, если он не хочет разделить участь своего друга. В этом их показания совпадали.

Хагарти слышал стоны и хрипы партнера — звуки, издаваемые кроликом, попавшим в западню. Он пытался звать на помощь. Дон пополз к огням автобусной станции и, немного отползя, обернулся.

Адриан Меллон попадал поочередно к каждому из троицы, осыпаемый градом ударов, тычков. Его туловище дергалось, как у тряпичной куклы. Казалось, что он уже не ощущает боли от ударов. Хагарти видел, как Гартон ногой попал Адриану в промежность. Волосы Адриана в беспорядке свисали на лицо; кровь из рта закапала рубашку. На правой руке Уэбби Гартон носил два кольца. Одно свидетельствовало о принадлежности к средней школе Дерри; другое он самостоятельно сделал в школьных мастерских, нанеся на латунь вязью «ДБ». Буквы расшифровывались как «Дед Багз» — группа «металлистов», приводившая его в восторг. Кольца рассекли Адриану верхнюю губу и выбили три передних зуба.

— Помогите!  — пронзительно закричал Хагарти в сторону автобусной станции. — На помощь! Они убивают его! 

Дома на Мейн-стрит казались угрюмыми и вымершими. Никто не пришел на помощь — даже от островка света автобусной станции. И не видать, откуда бы они могли еще прийти. А ведь когда они с Адрианом прогуливались, люди были. Куда же они все делись? Неужели ни один не сможет помочь?

— На помощь! Помогите ради всего святого… 

— Помогите, — какой-то высокий голос громко нашептывал слева от Хагарти… затем послышалось хихиканье.

— Падаль сраная,  — выкрикивал Гартон с искаженным от ярости лицом. Все трое вошли в раж, избивая Адриана. — Сраная падаль! За борт его! 

— Падаль сраная! Замочим козла!  — орал, пританцовывая рядом, Дьюби.

— Помогите, — повторил карикатурно высокий голос, вновь захихикав.

Взглянув вниз, Хагарти увидел его обладателя — клоуна. С этого момента его рассказ уже не вызывал доверия Ривза и Гардинера: уж больно похоже на бред безумца. Позже, однако, Гардинер уже не был столь уверен в этом. Особенно, когда фигура клоуна появилась в показаниях Анвина… Его напарник не дал себе труда задуматься о реальности существования клоуна, попросту проигнорировав эти места в их показаниях.

Клоун, по словам Хагарти, напомнил ему Рональда Макдональда или Бозо. Сходство придавали пучки растрепанных волос. Правда, позднее он пришел к выводу, что клоун ни на кого не похож. И нарисованная улыбка была не оранжевой, а красной на белом. И в глазах переливалось что-то таинственное, серебристое… Может быть, контактные линзы. Хотя Хагарти почему-то думал, что серебристый цвет глаз — настоящий. Их натуральный цвет. Карикатурно выглядели белые перчатки на руках и сюртук — мешковатый с крупными оранжевыми пуговицами-помпонами.

— Если тебе нужна помощь, Дон, — произнес клоун, — возьми воздушный шарик. — И он показал на связку в своей руке. — Они плавают… здесь все плавает. Твой друг тоже скоро поплывет…

12

— Он назвал тебя по имени, — невыразительным тоном произнес Джефф Ривз. Поверх головы Хагарти он подмигнул Гардинеру.

— Да, — откликнулся негромко Дон. — Я понимаю — это нелепо звучит…

13

— Тут-то вы его и сбросили, — заключил Бутилье. — Сраную падаль…

— Это не я! — умоляюще произнес Анвин, откинув волосы со лба. — Когда я увидел, что они собираются сделать, я пытался оттащить Стиви. Я чувствовал, что этот парень может разбиться… Там же футов десять высоты…

Там было двадцать три фута. Один из патрульных Радемахера измерил…

— …но они словно обезумели. Кричали «падаль сраная!» и все-таки сбросили его. Уэбби держал его за руки, Стив за ноги, и вот…

14

Когда Хагарти увидел, что они собираются сделать, он со всех ног бросился назад с криками «нет! не надо!» 

Анвин оттолкнул Дона; тот упал, зацепившись за тротуар.

— Хочешь того же? Чеши  отсюда! — негромко посоветовал Анвин.

Они сбросили Адриана Меллона в воду. Хагарти услышал всплеск.

— Сваливаем отсюда, — сказал Дьюби. Они повернули к машине.

Крис Анвин подошел к парапету и посмотрел вниз. Его взгляд натолкнулся вначале на Хагарти, скользящего вниз по заросшему и замусоренному берегу, затем уперся в клоуна. Тот одной рукой вытаскивал из воды Адриана; в другой была связка воздушных шариков. Адриан, весь мокрый, издавал негромкие жалобные стоны. Клоун повертел головой и оскалился на Криса. Анвин сказал, что его удивили сияющие и переливающиеся серебристым глаза и пасть с оскаленными зубами.

— Как у льва в цирке… Огромные клыки.

Затем Анвин показал, что клоун положил Адриана поудобнее — рука заслонила голову клоуна.

— Что дальше, Крис? — спросил Бутилье. Его потянуло в сон от этой части рассказа. Сказки перестали волновать Бутилье после восьми лет.

— Ничего… Стив сгреб меня в охапку и засунул в тачку. Но… мне показалось, что клоун оттяпал ему руку… — Анвин поднял глаза на полицейских. В них явственно читалось недоумение и неуверенность. — Мне так показалось. Отхватил по локоть… Будто хотел сожрать его. Живьем…

15

Эту часть его рассказа Хагарти не подтвердил. По его словам, клоун не вытаскивал Ади из воды, хотя он допускал, что мог просто не заметить. Клоун стоял с промокшим Ади в руках у дальнего берега. Правая рука Ади одеревенело свисала из-за головы клоуна, а его лицо действительно было скрыто где-то у подмышки. Но клоун не кусал Ади — он улыбался. Хагарти видел эту нарисованную ухмылку.

Руки клоуна сжали тело Меллона; Хагарти услышал хруст суставов и вскрик Адриана.

— Плыви с нами, Дон, — оскалился клоун красным ртом и поднял вверх руку в белой перчатке.

Хагарти проследил за ней взглядом: под мостом поплыли шарики — не десяток, не сотня, а тысячи и тысячи разноцветных воздушных шариков. На каждом шарике была надпись «Я люблю Дерри!» 

16

— Так, я записываю: «много воздушных шариков», — Ривз снова подмигнул Гардинеру.

— Я понимаю, что это нелепо звучит, — мрачно повторил Хагарти.

— Ты видел  эти шарики, — полувопросительно произнес Гардинер.

Дон Хагарти медленно поднес руки к лицу.

— Я видел их так же ясно, как теперь — кончики своих пальцев. Тысячи. Они затмили все по ту сторону моста. Они журчали, как вода в ручье, терлись друг о друга с визгливым звуком, менялись местами: вверх-вниз. И нитки… Целый лес свешивавшихся ниток — как паутина. Сквозь нее был виден клоунский сюртук. Ади издавал душераздирающие вопли. Я было пошел за ними… и тут клоун обернулся. Я встретился с ним глазами и наконец до меня дошло, кто это.

— Кто это был, Дон? — тихо спросил Гардинер.

— Это был Дерри, — поднял на него глаза Дон Хагарти. — Этот сволочной городишко.

— А дальше? — спросил Ривз.

— Я убежал, дубина ты стоеросовая, — проговорил Хагарти и опять разрыдался.

17

Гарольд Гардинер внешне ничем не выдавал своего состояния до тринадцатого ноября. И за день до того, как Джон Гартон и Стивен Дьюби должны были предстать перед окружным судом Дерри за умышленное убийство Адриана Меллона, он не выдержал и пошел к Тому Бутилье. Его беспокоила проблема клоуна. Бутилье согласился обсудить с ним эту тему, увидев, что в том состоянии, в котором находился Гардинер, он может натворить массу глупостей, если своевременно не вмешаться.

— Не было клоуна, Гарольд. Все роли распределили между собой эти трое парней. Это ясно как божий день.

— Но у нас есть два свидетельства…

— Чушь, Анвин решил преподнести нам «однорукого»: «Мы не убивали бедного маленького педика, это вое однорукий» — когда понял, что вода слишком горяча для его жопы. А Хагарти просто истеричная баба. При его психике стоять рядом и наблюдать, как мордуют его дружка… Меня бы не удивило, если бы он заявил, что видел летающие тарелки.

Но Бутилье явно говорил не то, что было у него на уме. Это Гардинер понял по его выражению лица, и помощник прокурора раздраженно отвернулся.

— Продолжай. Мы говорили о двух свидетельских показаниях, в которых фигурирует клоун. Не делай из меня идиота.

— А, так ты хотел поговорить об идиотизме? Ладно. Значит, ты веришь, что под Мейн-стрит-бридж был этот клоун-вампир? Кто  из нас идиот?

— Да не в том дело…

— Или ты веришь, что Хагарти видел биллион воздушных шариков с надписью на каждом «Я люблю Дерри»  — как на шляпе его партнера? Или опять я идиот?

— Да нет же, Том, но…

— Что тебя беспокоит?

— Перестань сбивать меня!  — заорал Гардинер. — Они оба описали одно и то же независимо друг от друга!

Бутилье катал по столу карандаш. Затем плюнул, бросил карандаш на стол и подошел вплотную к Гардинеру. Хотя он был ниже на 5 дюймов, выражение его лица заставило Гардинера отступить.

— Ты хочешь, чтобы мы проиграли это дело, Гарольд?

— Конечно нет.

— Ты хочешь, чтобы эти сукины дети гуляли на свободе?

— Нет!

— Окэй. Ладно. Поскольку в этом мы единодушны, я скажу тебе, что я об этом думаю. Предположим, что под мостом в эту ночь действительно был мужик. Пусть даже он был разряжен клоуном; у нас нет никаких свидетельств, местная это жопа или приезжий, нацепивший на себя кучу тряпья. Может быть, залетный бродяга стоял там в ожидании бутылки или закуски, просто куска хлеба. Цвет глаз довершает картинку, Гарольд, не правда ли?

— Не знаю, что и думать, — в замешательстве пробормотал Гардинер. Он был убежден, что два свидетельства были будто копиями… Чертовщина какая-то.

— Вот линия дна, — продолжал Бутилье. — Плевать, кто это был: Кинко-клоун, Хуберт-«счастливчик» или просто парень на ходулях. Но если мы упомянем это на процессе, их адвокат выиграет его до того, как он начнется. Он скажет, что парочка этих свежепостриженных маленьких ягнят в новых костюмчиках случайно — в шутку! — столкнула этого педераста Меллона с моста. И отметит, что после падения Меллон остался жив: у него будет два свидетельских показания — Анвина и Хагарти. Его подопечные не совершали убийства, о нет! А убил его псих в клоунском наряде. Вот как это будет выглядеть.

— Но Анвин в любом случае расскажет это.

— А Хагарти не станет, потому что он понимает. А без Хагарти кто поверит Анвину?

— Мы поверим, — с убежденностью, удивившей его самого, произнес Гарольд Гардинер, — потому что уж мы-то не скажем.

— О силы небесные!  — вскричал Бутилье, воздев руки вверх. — Они убили его!  Они не только сбросили его с моста. У Гартона нашли нож, а на теле Меллона 7 колотых ран, включая одну в левом легком, а две в области мошонки. Они нанесены ножом Гартона. У него сломано 4 ребра: след медвежьих объятий Дьюби. Так, теперь следы укусов: на руках, на левой щеке, на шее. Я считаю, что это Анвин и Гартон, но эта пара в суде может заартачиться. Ну и что из того, что у него не хватает большого куска на правой руке. Возможно, один из них получал удовольствие, прокусывая до кости. Готов держать пари, что это Гартон, хотя это и недоказуемо… Еще у Меллона не хватает мочки уха.

Бутилье замолчал, свирепо уставившись на Гардинера.

— Но если мы впутаем в эту историю клоуна, мы не закончим этого дела никогда.  Тебе этого хочется?

— Нет, я же сказал тебе.

— Парень был тот еще фрукт, но он никого не задевал, — продолжил помощник прокурора. — Он любовь крутил, хиханьки-хаханьки, а трое этих дубов в тупорылых ботинках эту любовь зарыли. Нет, мой друг, я превращу их в дерьмо, а если случайно прослышу, что кто-то в наших краях подставляет жопу, пошлю открытку, что знаю, мол, кто ему может из местных помочь.

«Убедительно,  — думал Гардинер, — очень убедительно для обвинительной речи, почти так же, как и вся твоя карьера за эти два года».  Но он промолчал, потому что ему не в меньшей мере хотелось, чтобы трех подонков осудили.

18

Джон Уэббер Гартон был признан виновным в убийстве I степени и приговорен к двадцатилетнему заключению в тюрьме Томастона.

Стивен Бишоф Дьюби был также признан виновным в убийстве I степени; его приговорили к пятнадцати годам, и он отбывал наказание в тюрьме Шоушэнка.

Кристофера Филипа Анвина судили отдельно как подростка и признали виновным в убийстве II степени. Он был приговорен к шестимесячному условному отбытию срока в исправительной колонии для мальчиков в Саут-Уиндем.

К моменту написания этих строк все три приговора были обжалованы. Гартона или Дьюби теперь можно увидеть в любой день в компании женщин или играющими в одном из аттракционов Басси-парка, недалеко от Мейн-стрит-бридж, где было обнаружено тело Меллона, плывущее между «быками» моста. Дон Хагарти и Крис Анвин уехали из Дерри.

В день суда над Гартоном и Дьюби о клоуне не упоминалось…

Глава 3

ШЕСТЬ ТЕЛЕФОННЫХ ЗВОНКОВ (1985)

1

Стэнли Урис принимает ванну 

Патриция Урис позже рассказывала матери, что ей просто не приходило в голову. Она ведь знала, что Стэнли никогда  не принимал ванну утром. Под душ вставал с утра, это было (время от времени «отмокал», но поздним вечером, с журналом в одной руке и банкой пива в другой). А уж ванна в 7 утра совсем не в его стиле.

Потом еще эта неясность с книжками. Вообще-то, если читаешь книгу от корки до корки, значит, она доставляет удовольствие. А Стэна они угнетали чем-то; он становился раздражительным. За три месяца до этой ужасной ночи Стэнли выяснил, что его друг детства стал писателем — ну не настоящим  писателем, а романистом. Так говорила Пат своей матери. На обложках книг красовалась фамилия автора — Уильям Денборо, а Стэнли зачастую называл его «Билл-Заика». Он прочел почти все книги Денборо, и последнюю — буквально накануне (ночью 28 мая 1985) этой утренней ванны. Патти как-то взяла наугад одну из его ранних книжек, конечно, из любопытства, но бросила, прочтя всего три главы.

«Это совсем не роман, — говорила она матери. — Это была книжка про ужасы». Она сказала «ужасы» с той же интонацией, как сказала бы «секс». Патти была милой и доброй женщиной, но кругозор ее был столь же невелик, сколь мал был набор выразительных средств. Тем не менее она попыталась объяснить матери, чем эта книжка напугала ее и насколько расстроила. «Там сплошь и рядом чудовища. Гады, преследующие детей. Убийства и… я не знаю… всякое такое… В общем, гадость». Ужасы шокировали Патти почти так же, как порнография. Этого последнего Патти просто избегала, хотя и понимала, что означает слово «порнография», но сама никогда не произносила. «Стэн чувствовал, что открыл для себя заново своего друга детства. Он говорил, что напишет ему, но я знаю — он не стал бы… И я понимаю, что эти романы как раз и привели его в дурное самочувствие и…» 

Здесь Патти Урис расплакалась. Этой ночью, которая (без шести месяцев) пришлась на двадцативосьмилетие со дня встречи Джорджа Денборо с клоуном Пенниуайзом, Стэн и Патти сидели в гостиной своего уютного домика в пригороде Атланты. Был включен телевизор. Патти сидела на кушетке перед телевизором, деля внимание поровну между вязанием и своим любимым телешоу «Семейные распри».  Она просто обожала  Ричарда Доусона, считая его цепочку для часов «ужасно сексуальной»; однако это не мешало ей при этом твердой рукой выводить рисунок диких мустангов. А еще это шоу нравилось ей тем, что она угадывала наиболее популярные ответы (в «Семейных распрях»  нет правильных  ответов, есть лишь принятые большинством). Однажды она спросила Стэна, почему вопросы, которые ставят в тупик семьи в телешоу, ей кажутся простыми. «Может, ты переживаешь это сильнее, чем они, — откликнулся Стэн, и Патти показалось, что по его лицу пробежала тень. — В действительности переживания сильнее, чем в шоу. Ты просто реальнее себе их представляешь».

Она решила, что это звучит убедительно. О, Стэнли очень глубоко понимал человеческую сущность. Уж куда глубже, решила Патти, чем его старый друг Уильям Денборо, разбогатевший на книгах, в которых сплошные ужасы — низкопробной литературе, рассчитанной на публику с дурным вкусом.

Но семья Урисов отнюдь не такова! Пригород, где они жили, был очень живописен, а уж дом, за который в 1979 они заплатили восемьдесят семь тысяч долларов, теперь легко и безболезненно мог быть продан за сто шестьдесят пять. И не то чтобы Пат думала о продаже, но само сознание такой возможности приятно возбуждало ее. Иногда она специально садилась за руль своего «вольво» (у Стэнли был «мерседес»-дизель, изрядно досаждавший ему), чтобы проехать мимо своего дома, красиво смотрящегося со стороны на фоне живой изгороди из тисов. И, проезжая, задать себе вопрос: «Кто это там живет? Да неужели я? Миссис Стэнли Урис?!»  Это было не просто ощущение счастья, тут была безусловная гордость, да еще в таких дозах, что порой Патти даже чувствовала себя больной. А много раньше жила-была одинокая восемнадцатилетняя девочка, Патриция Блам, которая отказалась принять участие в вечеринке в деревенском клубе на север от Глойнтона, штат Нью-Йорк. Отказалась по той простой причине, что ее фамилия рифмовалась со словом «плам»[6].  Собственно, она и была тогда маленькой костлявой еврейской «сливой». Но все равно, эта дискриминация была противозаконной (хи-хи-хи). Ну да, все это позади. За исключением этого случая такое никогда  не повторялось. Она вспоминала, как любила ездить в автомобиле с Майком Розенблаттом, вслушиваясь в шуршание гравия под колесами и под его дырявыми ботинками, когда он вылезал из машины, позаимствованной на вечер у отца и тщательно протираемой поутру. Ей нравилось ходить с Майклом в его заношенном, когда-то белом свитере — как он мерцал мягкими весенними вечерами! Она была в бледно-зеленом вечернем платье, которое, как заявляла ее мать, превращало ее в русалку (хи-хи-хи, еврейская русалка). Они гуляли подняв головы — вечером это было возможно. Она не плакала, хотя понимала, что не от хорошей жизни они гуляют  украдкой. Они оба ощущали в себе больше еврейского, чем было на самом деле: они были ростовщиками, погонщиками скота, льстивыми, угодливыми, длинноносыми, с нездоровой кожей; они были поводом для постоянных насмешек, «жиденятами», хотевшими озлобиться и оказывавшимися неспособными к этому — злость приходила позднее, когда причина, вызывавшая ее, уже исчезала. Появлялись стыд и боль. А затем кто-нибудь смеялся. Тонким визгливым смехом (он вполне натурально звучал у нее в ушах), похоже на быстрое чередование нот на фортепьяно. А уж в автомобиле Майкла она могла дать волю слезам, о, будьте уверены, эта еврейская русалка-«слива»  умеет плакать как сумасшедшая. А Майкл Розенблатт клал свою неуклюжую, но уютную ладонь ей на шею, и она отстранялась, чувствуя стыд, грязь, «еврейство»… 

Расположение дома позади тисовой аллеи было очень удачным… Если бы все  было таким же. Боль и стыд временами накатывали, и даже пребывая в спокойном, прилизанном добрососедстве, она боялась, что однажды этим прогулкам со звуками шуршащего гравия придет конец… Несмотря на то, что Урисы были членами местного  клуба, и мэтр  каждый раз встречал их спокойным и респектабельным «Добрый вечер, мистер и миссис Урис». Она возвращалась домой на своем «вольво», любовалась домом, поднимаясь по зеленому ковру и часто — слишком часто, как ей казалось, — в ушах раздавалось это визгливое хихиканье. Ей представлялось, что девочка, которая так хихикала, живет теперь в придорожном доме-трактире с мужем-неевреем,  была трижды беременна и каждый раз — с выкидышем, что муж изменяет ей с проститутками, больными триппером, что у нее усохшая грудь, усохшие ляжки, а ее грязно хихикающий язык усыпан язвами.

О, как она ненавидела себя за эти жестокие измышления и корила себя, уверяя, что должна прекратить этот до горечи опостылевший коктейль мыслей. Проходили месяцы, и она заставляла себя не думать об этом. Ей думалось: «Может, все это позади. Я уже не восемнадцатилетняя девчонка; мне тридцать шесть. А та, которая вслушивалась в шум гравия под колесами и уворачивалась от объятий Майка Розенблатта, потому что это были объятия еврея, была полжизни тому назад. Эта глупая маленькая русалка умерла. Надо забыть ее и быть самой собой».  Окэй. Ладно. Жизнь прекрасна. Но вдруг — где-нибудь в супермаркете — она слышала похожий хохоток, и начинало покалывать в пояснице, взбухали соски, цепенели руки, с силой сдавливая ручки хозяйственной сумки, и ей мстилось: «Вон они треплются между собой: жидовка идет, длинноносое еврейское чучело, муж, конечно, бухгалтер, евреи хороши в устном счете, мы допустили их в наш клуб, это было необходимо тогда, в 1981, когда длинноносый мартышка-гинеколог выиграл это дело, но мы смеемся над ними, смеемся, смеемся!»  Или ее преследовал шорох дробящегося, перекатывающегося гравия и голос матери: «Русалка! русалка…» 

Затем ненависть и стыд проходили как мигрени, и на смену им приходила жалость — не только и не столько за себя; Патти жалела всю расу людей. Оборотни. Книга Денборо — та самая, которую она начала и бросила — была про оборотней. Что же это, черт возьми, за человек, который знает об оборотнях?

И все же она здесь чувствовала себя лучше — ей жилось лучше. Она любила своего мужа, свой дом, свою жизнь и себя самое. Все шло прекрасно. Да, впрочем, чтобы все прекрасно — где это видано? Когда она обручилась со Стэном, ее родители выглядели разочарованными и несчастными. Они встретились на вечеринке в университетском женском клубе. Он был тогда стипендиатом в Нью-Йоркском университете. У них нашлись общие друзья, и к концу вечеринки Патти заподозрила, что влюбилась. К середине семестра подозрение перешло в уверенность.

Когда пришла весна и Стэнли предложил ей выйти за него замуж, она согласилась не раздумывая. Несмотря на серьезные сомнения, с ней согласились и ее родители. Это было той малостью, что они могли себе позволить, хотя Стэнли Урису вскоре предстояло сделать первую вылазку на биржу труда, наводненную молодыми счетоводами, и ему, продиравшемуся сквозь эти джунгли, очень пригодились бы семейные финансы, однако Стэнли не апеллировал к судьбе, имея на руках лишь их единственную дочь. Патти было уже двадцать два — вполне взрослая женщина. Она готовилась к выпуску.

— И что, остаток жизни я должен содержать этого четырехглазого сукина сына? — услышала как-то ночью голос отца Патти. Родители ходили ужинать, и отец вернулся, несколько перебрав.

— Ш-ш, она услышит, — откликнулась Рут Блам.

Еще долго заполночь Патти не сомкнула глаз; ее бросало то в жар, то в холод от ненависти к ним обоим. Два следующих года она провела в попытках отделаться от этой ненависти; уж чего-чего, а этого чувства вокруг нее всегда было в излишке. Временами она смотрела на свое отражение в зеркале. Приятные линии лица показывали, что эту битву она выигрывает. Ей помогал в этом Стэнли.

Его собственные родители отнеслись к молодой семье с должным вниманием. Конечно же, они не верили, что их Стэнли предназначено судьбой жить в бедности и убожестве, но и они сожалели о том, что «дети поступили опрометчиво». Дональд Урис и Андреа Бертоли поженились в начале двадцатых и, казалось, совершенно забыли об этом.

Стэнли же, напротив, был вполне уверен в собственных силах, беспечно игнорировал высказываемые вслух родителями опасения и предостережения. В конечном счете оправдался его оптимизм, а не их страхи. В июле 1972 года Патти получила место преподавателя английского языка и стенографии. Чернила на ее дипломе даже не успели высохнуть. Работать надо было в Трейноре — маленьком городке в сорока милях к югу от Атланты. Патти каждый раз лихорадило, когда она вспоминала, как получила это место — ну, просто жуть! Составив список журналов, где публиковались рекламные объявления, она за пять ночей написала сорок писем с приложением своих анкетных данных. Потом начали приходить ответы: двадцать два уведомляли, что места уже заняты. В других случаях очень скоро становилось ясно, что место ей не подходит. Так отсеялась еще дюжина вариантов. Каждый походил на ряд предыдущих. Стэнли вошел в комнату в момент, когда она ломала голову над тем, как бы сократить объем работы. Беглого взгляда на кучу разбросанных по всему столу бумаг ему оказалось достаточно, чтобы уверенно выудить сообщение из Управления школами в Трейноре, в котором она не нашла чего-либо более обнадеживающего, нежели в остальных.

— Вот это, — сказал он.

Патти даже слегка напугала его убежденность.

— Ты что, знаешь о Джорджии что-то такое, чего не знаю я?

— Да нет. Однажды видел в кино.

Ее бровь вопросительно дернулась.

— «Унесенные ветром».  Вивьен Ли, Кларк Гейбл. «Оставим это на завтра. Завтра будет виднее». Не правда ли, я говорю как южанин, Патти?

— Ну да. Как южанин из Южного Бронкса[7]. Но если ты никогда там не был, то почему…

— Потому что это то, что надо.

— Ты не можешь знать  этого, Стэнли.

— Не просто могу, — весомо возразил он. — Я знаю.  — Всмотревшись в его лицо, она поняла, что Стэнли не шутил: он действительно знает. По спине Патти побежали мурашки.

— Но каким образом? 

Он улыбнулся — коротко, и уже в следующую секунду улыбка погасла, уступив место сосредоточенному выражению — как если бы Стэнли прислушивался к какому-то внутреннему механизму.

— Черепаха нам не поможет, — вдруг произнес он отчетливо. Патти испугал его сосредоточенный, совершенно отрешенный вид и этот взгляд, направленный будто внутрь самого себя.

— Стэнли?  О чем ты?

Он вздрогнул; рука наткнулась на блюдо, из которого Патти брала персики, и оно, упав на пол, треснуло. Взгляд Стэнли прояснился.

— О черт! Прости.

— Чепуха. О чем ты говорил?

— Не помню, — он наморщил лоб, — но полагаю, что надо ехать в Джорджию, любимая.

— Но…

— Поверь — это так, — и она поверила.

Когда поезд отходил из Нью-Йорка, уже было известно, что она принята на работу. Глава департамента занятости постоянно выказывал знаки внимания Патти; она поблагодарила его за участие. У Патти было чемоданное настроение. Подтверждение пришло неделей позже. Объединенное управление школами Трейнора предлагало ей 9,2 тысячи долларов и контракт стажера.

— У тебя и так вид доходяги, — отреагировал Герберт Блам на рассказ дочери о намерении пойти на работу. — А уж теперь ты узнаешь, почем фунт лиха. 

— Вздор, Скарлетт, — улыбнулся Стэнли, узнав мнение тестя. Патти рассмеялась сквозь слезы, и Стэн заключил ее в объятия.

И хотя для них действительно наступили горячие денечки, с голоду они не умерли. 19 августа 1972 состоялось их бракосочетание. Патти Урис к моменту свадьбы была девственницей. Раздевшись, она скользнула между двумя прохладными простынями в курортном отеле Поконос; дрожь в предвкушении неизъяснимого наслаждения сочеталась с изредка накатывавшими облачками страха. И когда в кровать скользнул Стэнли, улегшись рядом и вытянув ноги (при этом его пенис вырос из кучки рыжеватых волос как восклицательный знак), она прошептала: «Только не делай мне больно, милый».

— Я никогда не причиню тебе вреда, — сказал он, обняв ее. Он не нарушил своего слова вплоть до 27 мая 1985 — до ночи с этой утренней ванной.

Ее преподавание шло успешно. Стэнли устроился водителем грузовика в пекарню за сотню долларов в неделю. В ноябре того же года в Трейноре открылось агентство братьев Блок по продаже недвижимости, где Стэнли стал получать уже 150 долларов в неделю. Их семейные доходы уже превышали 17 тысяч долларов в год; это казалось им огромной суммой в то время, как галлон газа стоил 35 центов, а булка из пшеничной муки на 5 центов дешевле. В марте 1973 Патти Урис без особого сожаления рассталась с противозачаточными пилюлями.

В 1975 Стэнли оставил Блоков, открыв свое дело. Квартет ближайших родственников единодушно оценил этот шаг как безрассудный. Не в том дело, что он не справится — Бог с ним, пускай, но организация собственного бизнеса ляжет на плечи молодых тяжким финансовым бременем. («Ладно еще, если этот финик не обрюхатил ее, — угрюмо вещал брату Герберт Блам после обильной выпивки на кухне, — а то уж точно сядут на мою шею».) Короче, резюме родителей было таково: и думать не смей  о собственном бизнесе — пока не созрел.

И вновь Стэнли продемонстрировал упрямство, оптимизм и сверхъестественное чутье. Формально уйдя от Блоков, он продолжал тесно сотрудничать с ними. В это время фирма «Корридор Видео» — пионер зарождающегося видеобизнеса — начала строиться менее чем в десяти милях от пригорода, где жили в 1979 году Урисы. Вряд ли у Стэнли были какие-то тайные источники информации, благодаря которым он предвидел, что «Корридор Видео» будет представлена менее чем через год по приезде Урисов в Трейнор на ярмарке как независимый производитель и — тем более — что фирма предложит место молодому еврею-очкарику с непринужденной улыбкой, несколько меланхоличной походкой, в линялых джинсах по моде тех дней и со следами юношеских угрей на лице. Этого Стэнли знать не мог. И тем не менее это произошло.

Его работы на «КВ» в пересчете на полную рабочую неделю оценивалась компанией вначале как 30 тысяч долларов годовых.

— Это только начало, — лежа в постели, размышлял Стэн. — Они же растут, дорогая, как зерна в августе. В ближайшие десять лет они станут в один ряд с «Кодаком» и «Сони».

— И что ты намерен делать? — спросила Патти, догадываясь об ответе.

— Собираюсь сказать, что почту за честь работать с ними, — рассмеялся Стэнли, прижимая к себе и целуя ее. Он овладел ею трижды. Детей не было…

Работа в «КВ» дала возможность Урисам войти в круг наиболее богатых и могущественных семей Атланты, и молодые были в приятном изумлении, обнаружив, что практически ничего необычного в этих «сильных мира сего» нет. Они были приняты в этот круг безоговорочно, с радушием, свидетельствовавшим о широте взглядов, чего так не хватает северянам. Патти вспомнила отрывок из письма Стэна своим родителям: «Самые богатые люди Америки живут в Атланте, Джорджия. Я собираюсь помочь им стать еще богаче. Это, в свою очередь, сделает богатым и меня. А подчинять меня вовсе никто не собирается, исключая Патрицию, но поскольку это моя собственность, мне вряд ли следует опасаться». 

С момента их приезда в Трейнор цифра их годового дохода менялась шесть раз. В 1983 она достигла невероятной величины — о таком Патти могла лишь мечтать. Цифра была шестизначной. И достичь этого оказалось столь же легко, как скользнуть в домашние тапочки субботним утром. И эта легкость временами пугала ее. Однажды Патти даже вслух высказала мысль о соглашении с дьяволом. И хотя Стэнли высмеял ее, эта мысль Патти не покидала…

«Черепаха нам не поможет». 

Порой она без видимой причины просыпалась среди ночи с этой неотвязной мыслью, похожей на фрагмент чего-то забытого, и она поворачивалась к Стэнли: ей совершенно необходимо было дотронуться и ощутить, что он рядом.

Они жили нормальной жизнью — без вечеринок с обильными возлияниями, без наркотиков, не скучали, не спорили до изнеможения по поводу завтрашнего дня. Единственным облачком было отсутствие детей. На это первой обратила внимание, как ни странно, мать Патти — Рут Блам. Она писала Патти раз в неделю, а письмо, в котором это прозвучало, было датировано сентябрем 1979. Оно пришло на старый адрес, и Патти, читая его среди нагромождения картонных коробок с ликерами в гостиной, выглядела усталой, жалкой, лишенной корней переселенкой.

В письме Рут Блам не было ничего необычного. Четыре густо исписанных странички — каракули, прочесть которые можно было, лишь приложив немалые усилия. Стэнли однажды пожаловался, что не может понять ни слова из этой белиберды. «А зачем тебе это?» — отреагировала Патти.

Это письмо содержало традиционный набор маминых новостей. Память Рут Блам напоминала широкую дельту с исходной точкой, датированной днем написания, от которой веером расходились многочисленные связи с прошлым. Многие, о которых упоминалось в письме, увяли в памяти Патти, как фотографии в старом альбоме; воспоминания Рут, напротив, выглядели всегда свежими. Ее заботе о здоровье молодых, любопытству по отношению к любым их поступкам, казалось, не будет конца, а ее прогнозы были исключительно мрачными. «У отца, — писала Рут, — участились боли в желудке. Он уверен, что это — расстройство пищеварения. Не думает о том, что это может быть язва, пока не начнет харкать кровью. Ты знаешь своего отца, дорогая, — он работает как мул, но ему тоже приходят мысли на ум, что это не вечно, да простит меня Бог».  Рэнди Харленген перевязал ей трубы, образовались опухоли — большие, как мячи для гольфа, слава Богу, не злокачественные, но имея 27 опухолей в яичнике, можно же и концы отдать. Это все, как пить дать, от воды в Нью-Йорке, она уверена; воздух в городе тоже закопченный, но уж вода… Она часто думает о том, что слава Богу, что «дети уехали в провинцию», где воздух и вода чище (для Рут весь Юг, включая Атланту и Бирмингем, был «провинцией»). Тетка Маргарет опять на ножах с электриками. Стелла Флэнаган вновь вышла замуж. Ричи Хьюбер опять прогорел. И среди этой беспорядочной информации прозвучал вопрос, заданный как бы между прочим,  небрежно: «Когда вы со Стэнли собираетесь сделать нас дедом и бабкой? Мы готовы взять малыша (или малышку) к себе. Ты же знаешь, Пэтси, мы уже немолоды». А дальше опять о девчонке Брукнеров, которую выгнали из школы за то, что пришла туда без бюстгальтера и в блузке, просвечивающей насквозь.

Подавленная, истосковавшаяся в Трейноре по родным местам, неуверенно и с испугом глядящая в будущее Патти прошла в то, что называлось спальней, бросившись на тюфяк (лежащий сам по себе на полу без ковра, он казался инородным телом) и, закрыв лицо руками, проплакала минут двадцать. Она решила, что слезы все смоют. Письмо от матери вызвало их быстрее, чем придорожная пыль вызывает свербеж в носу.

Стэнли хотел детей. Патти  хотела ребенка. Они были едины в этом, как и в том, что их любимые фильмы — Вуди Аллена, как в необходимости регулярных посещений синагоги, политических убеждениях, отрицании марихуаны и в сотне других разных разностей.

В их доме в Трейноре была особенная комната, разделенная строго пополам. На левой половине был письменный стол и кресло для чтения; на правой — швейная машинка и столик с карточками для составления загадок. Не было никаких сомнений в ее предназначении: оно было такой же истиной, как их носы или кольца на левых руках. В один прекрасный день комната будет принадлежать Энди или Дженни. Но где этот ребенок? Швейная машинка с мотками ниток, письменный столик и картинки — все занимало свои места, с каждым следующим месяцем все более утверждаясь на своей позиции в комнате. Однажды, когда у Патти были месячные, она семенила из ванной к комоду за гигиенической салфеткой и попутно бросила взгляд на картонку с подушками, подумав, как они симпатичны. И тут ей пригрезился голос: «Привет, Патти! Мы твои дети. Мы единственные, других не будет, и мы голодны. Накорми нас. Дай нам соку». 

В 1976, через три года после того, как она отказалась от противозачаточных таблеток, Урисы нанесли визит в Атланте доктору Харкавею.

— Мы хотели бы знать, что не так, — сказал Стэнли, — и что нам надо делать.

Они сдали анализы. У Стэнли все оказалось в порядке со спермой, у Патти — с яичниками, и все, что должно было  функционировать, функционировало  нормально.

У Харкавея, не носившего обручального кольца, было открытое, приятное румяное лицо студента колледжа, только что вернувшегося с зимних каникул, проведенных на лыжах в Колорадо. Он убеждал их, что все дело в нервной системе, и объяснил, что в таких случаях не требуется хирургического вмешательства; что большую роль играет психологическая совместимость; что встречаются случаи импотенции, когда чем больше желание, тем меньше возможность его осуществления. Харкавей рекомендовал им расслабиться и забыть о ребенке, когда они занимаются сексом.

Стэн выглядел расстроенным по дороге домой. Патти спросила его о причине.

— Я никогда  не думал, — ответил он.

— О чем?

— О ребенке — когда  мы занимались любовью.

Она захихикала, хотя тоже была удручена. И ночью, когда она, прислушиваясь к его ровному дыханию, подумала, что Стэнли заснул, он вдруг напугал ее негромким, маловыразительным голосом, в котором слышалось сдавленное рыдание:

— Это моя вина, — сказал он. — Это мой дефект.

Патти повернулась, нащупав и погладив его.

— Не будь глупым. — Пульс Патти участился: Стэнли будто бы подглядел в ее мозг и вслух произнес то, что бродило в мыслях подспудно до этой минуты. Объяснить это было невозможно, но она чувствовала, что Стэнли прав. Все дело было в нем.

— Не будь таким чурбаном, — горячо шептала Патти мужу в плечо. Стэнли вспотел, и Патти внезапно прониклась его страхами, которые накатывали на него волнами холода. Ей, голой, показалось, что она лежит рядом с холодильником.

— Я не чурбан и не глупее других, — тем же бесстрастным тоном произнес Стэн, — и ты знаешь это. Но все дело во мне. А я не знаю, почему.

— Ты не можешь знать этого, — сварливо откликнулась она.

Стэнли обнял ее.

— Иногда мне кажется, что я знаю, в чем дело. Мне снится сон, нехороший сон, и я просыпаюсь с мыслью: «Теперь я знаю. Знаю, что не так». Дело не только в том, что ты не можешь забеременеть. Все не так в моей жизни.

— Стэнли, у тебя все  в порядке.

— Я не имею в виду свой организм, — пояснил он. — С этим все в порядке. Нечто другое.  Что должно было закончиться, но этого не случилось. Я просыпаюсь с мыслью: «Вся моя размеренная жизнь — ничто в сравнении с этим взглядом — оттуда, из подсознания, — которого я не понимаю». Я пугаюсь. Затем все это… меркнет. И я опять засыпаю.

Патти знала о его беспокойных снах. Раз шесть он будил ее своими метаниями и стонами. Возможно, были и другие случаи, когда она не просыпалась в эти мрачные промежутки. Патти придвигалась к нему с расспросами, а он отвечал одно и то же «я не знаю».  Затем брал сигареты и курил в постели, прогоняя остатки сна.

Ребенка не было. Родители все представляли — до 28 мая 1985, — как будут нянчить внуков; отдельная комната все еще рассматривалась как детская; подушки побольше и подушки поменьше занимали свои места в нише шкафчика ванной; доктор наносил ежемесячные платные визиты. Мать Патти, занятая собственными проблемами, оставила эти расспросы в письмах и не упоминала об этом даже, когда молодые сделали одну из двух ежегодных вылазок в Нью-Йорк. Стэнли был молчалив. Она видела, как по лицу мужа временами пробегает тень, будто он пытается и не может вспомнить что-то…

А в остальном их жизнь текла размеренно и безоблачно вплоть до телефонного звонка, раздавшегося во время передачи «Семейные распри». У Патти было шесть рубашек Стэна, две собственные блузки, набор принадлежностей для ремонта одежды и коробка с пуговицами; у Стэнли был новый роман Уильяма Денборо с рычащим зверем на обложке и лысым мужчиной в очках на обороте.

Стэн сидел у телефона. Подняв трубку, он произнес: «Добрый вечер, это дом Урисов». Пока он слушал, между бровями залегла складка. — Кто, вы сказали?

Патти оцепенела. Позднее стыд заставил ее солгать, рассказав своим родителям, что она знала: в момент, когда прозвонил телефон, что-то должно произойти ужасное. На самом же деле она лишь подняла глаза от рубашки. Возможно, Урисы ожидали чего-либо, начавшегося задолго до телефонного звонка и не связанного с их прекрасным домом, расположенным позади тисовой аллеи, с их размеренной жизнью… Чего-либо уже проявлявшего себя и не нуждавшегося в лишних подтверждениях… и достаточно было мгновенного испуга, моментального укола напряженных нервов, чтобы почувствовать это.

— Это мама?  — спросила Патти одними губами, подумав про себя, что случилось что-то с отцом, потяжелевшим на двадцать фунтов и страдавшим «желудочными болями», как он их называл с конца 40-х годов, когда получил сердечный приступ.

Стэн отрицательно покачал головой, улыбнулся чему-то услышанному по телефону. — Ты… это ты!  О черт возьми! Майк, как же…

Он прервал себя и вновь прислушался. Улыбка сникла, и лицо его — Патти знала — приняло выражение, когда он слышал что-то из ряда вон выходящее. Но что это на сей раз? Новый клиент? Старый друг? Все может быть. Она повернулась к телевизору, где женщина неистово обвила шею Ричарда Доусона. Патти подумала, как же ему достается во время передач и что она сама мысленно ни разу его не целовала.

Затем продолжила поиски черной пуговицы для голубой джинсовой рубахи Стэна, мимоходом отметив, что беседа шла по накатанной дорожке: Стэнли хмыкал время от времени и затем спросил: «Ты уверен, Майк?» Наконец, после длинной паузы, он сказал: «Хорошо, я понял. Да, я… Да-да, все. Я представляю себе. Я… что? Нет, не знаю… О? Это он?.. Да, будь уверен! Конечно, я готов. Да… конечно… спасибо… да… До свидания». И он положил трубку.

Патти бегло посмотрела на него, слепо уставившегося в пространство над телевизором. В шоу тем временем семья Райанов сорвала аплодисменты, угадав популярный ответ («математика») на вопрос: «Какую дисциплину более других ненавидят школьники?» Райаны запрыгали от радости, угадав. Стэнли, однако, оставался хмурым. Позже она говорила родителям, что его лицо было каким-то неестественно-бледным, умолчав о том, что тогда приписала эту бледность неверному свету настольной лампы с зеленоватым стеклом.

— Кто это был, Стэн?

— Хм? — Он повернулся в ее сторону. Патти показалось, что в его рассеянном взгляде угадывался оттенок раздражения. Позднее, раз за разом проигрывая эту сцену, она пришла к выводу, что у Стэнли было лицо человека, с каждой минутой все более отдалявшегося от реальности, на глазах становящегося чужим.

— Кто звонил? 

— Никто, — ответил он. — Правда, никто. Я думаю, надо принять ванну. — И он поднялся.

— Что, в семь часов?

Он не ответил и вышел из комнаты. Она должна была спросить его, в чем дело, догнать и узнать, все ли в порядке с его желудком: он обладал сексуальной раскованностью, но был до смешного сдержан в других естественных проявлениях. Тем временем на экране появилась новая семья — Пискапо, и Патти предвкушала,  что вот сейчас Ричард Доусон наверняка придумает что-нибудь забавное, чтобы обыграть фамилию, а она уже потратила массу времени на поиски черной пуговицы, хотя помнила, что в коробке их была чертова уйма, и куда они запропастились — один Бог знает…

Потому она позволила ему выйти, не обратив особого внимания на этот факт — пока случайно не зацепила взглядом пустующее кресло. Через некоторое время прекратился шум воды в ванной… но дверь не открывалась, и это означало одно-единственное: что Стэнли еще там с банкой пива. А она-то хороша: кто-то позвонил ему, окатил помоями, а родная жена даже не выразила сочувствия. Сказала она ему что-нибудь утешительное? Нет. Может быть, попыталась отвлечь? Тоже нет. Ну хоть поинтересовалась, в чем дело? И опять нет. И все это из-за дурацкого шоу и из-за пуговиц (Патти нашла, наконец, себе оправдание).

Ладно, она исправится, принесет ему еще банку пива, сядет на край ванны, погладит спину, изображая гейшу, вымоет ему голову и — попутно — выяснит, в чем трудности или кто это был…

И Патти, прихватив банку пива, поднялась наверх. Первое, что поставило ее в тупик, — закрытая дверь ванной. Не просто прикрытая, а запертая на задвижку. У Стэнли не было привычки запираться в ванной. Закрытая дверь означала, что он справляет нужду. Если он пользовался ванной, дверь была открыта.

Патти заскребла по двери ногтями. Удивительно, но факт — она не могла припомнить в их семейной жизни подобного случая.

Беспокойство ее росло; ей вдруг вспомнилось озеро Карсон, где она плавала еще девчонкой. В начале августа вода в озере была еще теплой как парное молоко. Но в некоторых местах были холодные течения; попадая в такое место, человек чувствовал, как вдруг температура падала градусов на двадцать. Именно такое ощущение и полоснуло сейчас Патти. Волна холода подкатила под сердце.

— Стэнли? Стэн?

Она уже не просто царапала по двери — она осторожно стучалась.

— Стэнли? 

Сердчишко пыталось вырваться из груди. Стало труднее дышать.

— Стэнли?! 

Не столько эхо ее собственного голоса, сколько совершенно посторонний странный звук вверг Патти в панику. Этакий слабый звук — будто капала вода. Плиньк…  пауза. Плиньк…  пауза.

Воображение мгновенно нарисовало каплю, формирующуюся на кончике крана, раздувавшуюся, тяжелевшую (будто она беременна!) и затем отрывавшуюся… Плиньк!.. 

И только… Патти вдруг пришло в голову, что не у отца, а у Стэнли сердечный приступ. С глухим стоном она налегла на дверь на уровне задвижки и попыталась дернуть ее. Никакого эффекта — естественно, она заперта. И здесь мгновенно в сознании вспыхнули три «никогда»: Стэнли никогда не принимал ванну так рано; Стэнли никогда не закрывал дверь, если не пользовался туалетом; и, наконец, Стэнли вообще никогда не закрывался от нее.

Возможно ли — пронеслось у Патти — подготовиться  к сердечному приступу?

Патти облизнула губы (тонкая шкурка по доске) и вновь позвала мужа. Эффект тот же — лишь вода капала из крана. Взгляд упал на банку «Дикси», зажатую в руке. Сердце Патти билось как кролик в силке; она тупо уставилась на банку, будто видела ее впервые. Что-то определенно помутилось в сознании на момент, потому что когда она зажмурилась, а потом открыла глаза, банка пива трансформировалась в черную как змея телефонную трубку.

— В чем трудности, мэ-ем? Нужна помощь? — прошипела змея. Патти отбросила ее и отвернулась, вытирая руку, которой держала трубку. Оглядевшись, она с удивлением обнаружила, что сидит перед телевизором и что от ее панического состояния не осталось и следа. Патти вспомнила, как пиво пролилось подле ванной и растеклось по ступенькам… А сознание подсказывало ей уже совершенный бред: «Это все какая-то чепуха, и он будет потом долго смеяться. Просто он наполнил ванну, а затем обнаружил, что не захватил сигареты и вышел их взять…» 

Н-да. А дверь уже закрыл, и открывать ее — дело исключительно хлопотное. Потому он решил, что значительно проще открыть окно и спуститься по стене подобно мухе…

Паника вновь надвигалась как черный кофе, грозящий перелиться через край турки. Патти прикрыла глаза, пытаясь успокоиться и сосредоточиться — бледное изваяние с бьющим в груди молотом.

Она вспомнила, что, разлив пиво, рванулась вниз на дрожащих ногах, подбежала к телефону… Кому она хотела звонить?

«Я должна позвонить черепахе, хотя она вряд ли поможет нам».  А, вот оно что, ну это уж совершеннейшая чепуха! Прямо-таки маразм какой-то, но надо же что-то ответить телефонистке. Что сказать этому безликому голосу, как объяснить ей, что Стэнли закрылся в ванной и не отвечает, что монотонный звук капающей из крана воды действует на нервы… Кто-нибудь  должен ей помочь, кто-нибудь…

Патти слегка куснула себя за руку: надо собраться с мыслями, заставить  себя привести их в порядок.

Запасные ключи… Они должны быть в кухонном шкафу.

Повернувшись, она зацепила ногой коробку с пуговицами, и ее содержимое раскатилось по всей гостиной. По крайней мере дюжина черных там была…

Шкаф был сделан в подарок Стэнли одним из его клиентов два Рождества тому назад. Он был снабжен крючками, на которые они вешали ключи от всего, что запиралось, вместе с дубликатами. Над каждым ключом висела белая пластинка; аккуратный, убористый почерк Стэнли выводил в свое время: «гараж», «мансарда», «нижняя ванная», «верхняя ванная», «парадная дверь», «черный ход».  В самом углу висели дубликаты ключей зажигания от «мерседеса» и «вольво».

Патти сорвала с крючка ключи от «верхней ванной»  и побежала по ступенькам, усилием воли заставив себя перейти на шаг: беготня лишь усиливала панический настрой, поддаваться которому было никак нельзя. Она пойдет неспешно: может, ничего страшного и не происходит. Может, если и было что не так, Бог посмотрит — увидит, что у Патти все в порядке и решит: «Я допустил ошибку, теперь самое время ее исправить». 

Так размеренно, будто на собрание кружка читательниц, она поднялась по ступенькам к запертой ванной.

— Стэнли? — позвала она, дотрагиваясь до двери и совершенно не желая пускать в ход ключи, которые слишком драматизировали финал. Если Бог не исправит ошибки, пока она достает ключи, он не сделает этого вообще… Век призраков прошел.

Однако дверь все еще была заперта, и единственной реакцией На ее стук было: плиньк…  пауза.

Рука дрожала, и ключ никак не хотел попасть в замочную скважину. Наконец она повернула его; замок, щелкнув, открылся. Затем стеклянная ручка никак не хотела поворачиваться — у Патти вспотели руки. Вытерев их, она повернула ручку и толчком открыла дверь.

— Стэнли? Стэнли! Ст…

Когда она заглянула за голубые занавески, с силой сдвинутые ею по стержню из нержавейки, окончание имени мужа застряло у Патти в горле. Она застыла в изумлении с посерьезневшим как у ребенка в его первый школьный день лицом. Надо было бы крикнуть, и Анита Маккензи, соседка, прибежала бы на ее крик, но она могла вызвать полицию, решив, что в доме Урисов произошло убийство.

Патти застыла в молчании, теребя застежку юбки и уставившись в одну точку расширившимися от ужаса немигающими глазами; лицо исказила гримаса ужаса; крик застрял в горле.

Света в ванной благодаря мощным аргоновым светильникам было достаточно. Вне зависимости от желания Патти можно было различить мельчайшие детали. Вода в ванне окрасилась ярко-розовым. Стэнли лежал на спине. Голова его была до такой степени вывернута назад, что его короткие черные волосы почти касались лопаток. Если бы его выкатившиеся из орбит глаза могли видеть, они охватили бы территорию позади него. Рот открылся, как дверь со сломанной пружиной. На лице застыла маска холодного бездонного ужаса. Он вскрыл себе вены на обеих руках от запястья от локтевого сгиба, затем нанес поперечные разрезы, так что получились два заглавных «Т». Разрезы в яркой белизне дневного света казались пурпурно-красными. Патти пришло в голову, что связки и сухожилия выглядят как в кусках дешевого мяса…

Капля воды собиралась на кончике блестящего хромированного крана. Вот она росла, полнела (становилась беременной,  как хотелось сказать Патти) и, поблескивая, отрывалась. Плиньк… 

Стэнли, видимо, окунал палец в собственную кровь, чтобы изобразить единственное слово на голубом кафеле ванной тремя неверными, прыгающими буквами. Кровавый завиток последней буквы, как поняла Патти, сделан уже рукой, бессильно падавшей в ванну — где она теперь и покоилась. Значит, Стэнли сделал это последнее послание миру — и ей — в полубессознательном состоянии.

ОНО… 

Очередная капля упала в ванну.

Плиньк… 

ОНО…  Патти Урис наконец обрела голос. Не отрываясь от блестящих мертвых глаз мужа, она закричала…

2

Ричард Тозье намыливается 

Рик пребывал в прекрасном расположении духа, пока не началась рвота.

Он слушал, что говорил ему по телефону Майк Хэнлон, хмыкал, кивал, задавал время от времени вопросы, смутно сознавая, что говорит одним из своих Голосов — правда, не из тех, какими он записывался на радио (Кинки Брифкейс — секс-гигант, его любимое детище, имел потрясающий успех — не меньший, чем другое достижение Рика — полковник Бьюфорд Кисдрайвел, считавшийся у публики «радиофаворитом всех времен»), — голос был теплый, насыщенный, уверенный. Парня, у которого все «тип-топ». Он производил впечатление, но это был чужой Голос. Как и все другие.

— Все понял, Рик? — спрашивал на другом конце провода Майк.

— Ни черта… — начал Рик. — Впрочем, достаточно.

— Ты приедешь?

— Приеду, — и он дал отбой.

Рик сидел в студии, откинувшись в кресле и глядя на Тихий океан. Группа мальчишек резвилась внизу слева, оседлав свои сёрфы[8], но не всерьез — прибой был слабоват. Дорогие кварцевые часы — подарок фирмы грамзаписи — показывали 5.09 вечера 28 мая 1985. Со времени звонка Майка прошло три часа. Темнело. Он поежился и встал: его охватило желание двигаться, делать что-нибудь. Сначала, конечно, надо поставить пластинку — любую, какая под руку попадется из тех тысяч, что у него на полках. Рок-н-ролл был такой же частью его жизни, как и Голоса; сложно было взяться за какое-либо дело, не включив музыку — и чем громче, тем лучше. Попался старый «Мотоун». Марвин Гей из группы, которую Рик называл «покойниками», начал с песни «Держу пари, ты удивишься…» 

— Неплохо, — хмыкнул Рик и усмехнулся. Это как раз и была совершеннейшая лажа,  но в теперешнем его состоянии — то что надо.

Он начал собираться. Домой. Ему казалось, что он умер и готовится к похоронам, совершенно не принимая в расчет, что это его собственные похороны. Рик набрал номер своего агента — без особой надежды, размышляя, что она, должно быть, теперь — по дороге домой, и был приятно удивлен, что она откликнулась. Объяснив ей, что от нее требуется, он приготовился ждать: агент попросила пятнадцать минут.

— Очень признателен, Кэрол. — За три года они перешли от мистера Тозье и миссис Фини к Рику и Кэрол, решив, что это идет на пользу заочному общению.

— Признателен — плати, — подцепила она. — Изобрази Кинки Брифкейса.

Ничуть не медля (как правило, когда было время — не хватало нужного Голоса) Рик произнес: «Секс-гигант Кинки Брифкейс к вашим услугам. Приветствую вас. На днях у меня был приятель; он хотел узнать, какие ощущения при СПИДе самые неприятные». При этом Рик понизил голос; в то же время голос стал бойким — истинный американец, хотя, может быть, и богатый щеголь из британской колонии, очаровательный светский пустобрех. У Рика не было сколько-нибудь ясной идеи, каков должен быть его персонаж, хотя он представлял себе Кинки в светлом костюме, читающим «Эсквайра» и пьющим из высоких бокалов нечто с запахом кокосового шампуня. «…Я сразу сказал ему: самое страшное — это попытаться объяснить своей матери, что ты подцепил от гаитянской девчонки. До следующей встречи с секс-гигантом Кинки Брифкейсом. Чтобы было все в избытке, вам нужна моя визитка».

Кэрол Фини на другом конце провода сотрясалась от хохота. — Замечательно! Потрясающе!  Один мой друг никак не может поверить, что все эти Голоса — твое  изобретение. Он считает, что у тебя должно быть какое-то фильтрующее приспособление…

— Это талант, моя дорогая. — Кинки Брифкейс ушел. Сменил его У. К. Филдс — краснолицый, в шляпе, с сумкой для гольфа… — Я так щедро наделен им, что приходится пользоваться затычками… ну, чтоб не вытекал.

Кэрол охватил новый приступ смеха. Рик прикрыл глаза, ощутив внезапную головную боль.

— Будь кисой и посмотри, что можно сделать. Идет? — добавил он все еще как У. К. Филдс и положил трубку, прервав ее смех.

Да, становиться самим собой с каждым годом было все тяжелее. Как легко быть храбрецом на людях…

Он приметил пару крупных тараканов и уже было взял тапочек наизготовку, но телефон вновь зазвонил: Кэрол Фини хватило рекордно короткого срока. Он ощутил настойчивое желание оказаться Бьюфордом Кисдрайвелом. Кэрол достала ему билет в первом классе беспосадочным рейсом «Американ Эрлайнз» до Бостона. Вылет из Лос-Анджелеса в 9.03, прибытие в «Логан» (аэропорт Бостона) в 5.00 наутро. В 7.30 утра из Бостона вылетает «Дельта»; она будет в Бангоре, Мэн, в 8.20. Она арендовала в Бангорском международном аэропорту пятиместный седан и выяснила, что оттуда до Дерри — 26 миль.

«26 миль,  — задумчиво повторил про себя Рик. — Знала бы ты, Кэрол, как далек от меня Дерри…» 

— Я не заказывала тебе номер, правда, но ведь ты сам не сказал, сколько там пробудешь, — продолжала Кэрол.

— Нет, ты все правильно сделала, — похвалил ее Рик, и наконец взял слово Бьюфорд Кисдрайвел. — Ты просто пэ-э-эрсик, моя дорогая, пэ-эрсик из Джо-оджии. — Рик повесил трубку, вполне довольный Кэрол, и как всегда заставив ее расхохотаться, затем набрал 207-555-1212 — справочную штата Мэн — чтобы узнать номер гостиницы «Дерри Таун». Боже, как давно это было! Сколько он не вспоминал  о «Дерри Таун» — десять? двадцать? двадцать пять лет? Не позвони Майк — и он не вспомнил бы об этом до конца дней своих. А ведь было время, когда он каждый день проходил мимо большого здания из красного кирпича, а когда и пробегал… с Генри Бауэрсом, Белчем Хаггинсом и парнем по имени Виктор «на хвосте». Они преследовали его, крича вдогонку: «Мы тебя достанем, сучье вымя! Догоним, харя противная! Хреново тебе будет, мурло четырехглазое!»  Догнали они его или нет?

Пока Рик вспоминал, телефонистка спросила, какой город ему нужен.

— Пожалуйста, Дерри…

Дерри! Боже мой! Даже название звучит странно — настолько все основательно забыто; произносить его все равно что прикасаться к антиквариату… 

— …гостиницу «Дерри Таун».

— Секунду, сэр.

А может, уже и нет ничего. Стерто планом обновления города. Трансформировалось в Элк-холл, или кегельбан, или видеогалерею «Электрик Дримскейп». Или просто сгорело ночью, когда пара пьяных коммивояжеров задрыхли с горящими сигаретами… Ведь все проходит, Ричи. Как это поется в песне Спрингстена? «…Дни счастья… пролетели… как девичий взгляд сквозь пальцы…» Какой девчонки? Ну конечно же, Бев. Бев… 

Вместо гостиницы бесцветный голос автомата прервал воспоминания Ричи: «Номер… 9…4…1…8…2…8…2. Повторяю: номер…»

Рик запомнил номер с первого раза и с удовольствием прервал этот монотонный бубнеж, сбросив трубку. Воображение охотно вызвало громадного сферического монстра — Справочную Службу, — скрывавшегося где-то в дебрях тысяч номеров и держащего в руках тысячи хромированных разъемов. С каждым годом мир Рика все более походил на огромный дом — прибежище электронных призраков, где беспокойно сосуществовали телефонные привидения и перепуганные человеческие существа.

Все остается… Как парафраз Пола Саймона, «все остается через годы». 

Он набирал номер отеля, вспоминая его таким, каким он был в детстве Рика. Соединиться, оказалось, на удивление легко. Держа у уха телефонную трубку, он вновь выглянул в окно студии: мальчишки с сёрфами и пары, идущие вдоль пляжа, держась за руки. Совсем как на большом настенном фото, что в бюро Кэрол Фини. За исключением того, что эти были в очках…

«…Мы тебя достанем, рожа! Выбьем тебе лишние гляделки!» 

Крисс — возникло в памяти. — Виктор Крисс — вот как его звали.  О Боже, сто лет бы не знать ничего об этом — из прошлого. Ведь не было же ни малейшего повода. Но что-то стряслось в этих склепах, где была частная коллекция Ричи Тозье… Двери были вскрыты.

— Здесь Ваши записи? А Вы действительно Рик Тозье, отчаянный диск-жокей и Человек-С-Тысячью-Голосов?  — Он старался прогнать неприятные мысли. «Тверди себе, что все в порядке. Я в порядке, ты в порядке, Ричи Тозье в порядке. Просто тебе нужна сигарета». 

Он бросил курить четыре года назад, но теперь сигарета была ему жизненно необходима.

«Ведь не было же никаких воспоминаний. Ты все похоронил. И вот в силу какого-то безумия прошлое всплыло на поверхность. И ты уже не Рик Тозье, а всего-навсего «Ричи-четырехглазый», и здесь Генри Бауэрс со своей шайкой, и ты, такой напуганный, что чувствуешь, как твои яйца превращаются в виноградное желе. Да, здесь нет дверей, и они не могут открываться. С треском распахиваются склепы, и оттуда вылетают призраки, а ты полагал, что они мертвы». 

Одну сигарету, ради Бога.

— Ну погоди, четырехглазый козел! Мы заставим тебя сожрать твой хренов портфель! 

— Таун-хаус, — прервал его воспоминания мужской голос, в котором угадывался без труда уроженец Новой Англии. Такие голоса легко различались и на Среднем Западе, и в казино Лас-Вегаса.

Рик поинтересовался, можно ли забронировать номер в гостинице на завтра. Голос в трубке спросил, на какой срок.

— Еще не знаю. По-видимому…

Что ему там было  нужно? Он отлично помнил мальчишку с матерчатым портфелем, убегающего со всех ног от разъяренных хулиганов, худенького бледнолицего мальчишку в очках с физиономией, которая была, казалось, мишенью для любого хулигана и взывала к ним: «Ну ударь меня! Давай же! Вот мои губы — размажь их по зубам! Вот мой нос — разбей его в кровь, сломай, если сможешь! Тресни в ухо, чтобы оно было похоже на цветную капусту! Рассеки бровь! Нокаутируй меня в челюсть! Вот мои глаза, голубые и такие большие из-за этих ненавистных очков — прямоугольных стекол, одна дужка которых склеена пластырем. Разбей их! Вбей стекло в глаз и закрой его навеки!» 

Рик прикрыл глаза и продолжил:

— …по-видимому, у меня будет небольшое дело в Дерри. Но я не знаю, на сколько оно затянется. Что если дня на три с возможностью продления?

— С возможностью продления? — с удивлением переспросил клерк, с трудом переваривая информацию. Рик терпеливо ждал. — О, конечно! Превосходно!

— Благодарю и… э-э… надеюсь, что Вы проголосуете за нас в ноябре, — произнес Дж. Ф. Кеннеди. — Джекки надо… э-э… переделать… Овальный кабинет, а мне необходимо все подготовить для моего… э-э… брата Бобби.

— Мистер Тозье?!

— Да.

— Окэй. Кто-то подключился к линии…

«Призрак из могилы,  — подумал Рик. — Бывает, мертвецы восстают. Ну и черт с ними.  — По телу пробежала дрожь, и он повторил: — Все в порядке, Рик».

— …Да-да, я тоже слышал. Должно быть, случайное соединение. Так вы забронируете номер?

— Нет проблем. Считайте, что номер уже ваш.

— Значит, я могу рассчитывать…

— Безусловно, — подтвердил клерк. От его новоанглийского говора Рика опять затрясло…

«…Догоним, гад!»  — орал призрак голосом Генри Бауэрса, и Рик ощутил смрад разверстых могил, разложившихся воспоминаний. Дав клерку свой номер в «Америкэн Экспресс», он повесил трубку. Затем позвонил Стиву Ковалю, ведущему самой популярной рок-программы Лос-Анджелеса.

— Что случилось, Рик? — откликнулся Стив; тембр голоса выдавал хорошее настроение.

— Надеюсь, ты простишь меня, — услышал Стив. — Я намыливаюсь…

— Намы… Что делаешь? — Рик уловил нетерпение в голосе Стива. — Не уверен, что вполне тебя понимаю, Рик.

— Надеваю дорожный костюм. Уезжаю.

— Что значит «уезжаю»? По графику ты должен быть здесь, в эфире с двух до шести — как обычно. А в четыре ты берешь интервью у Кларенса Клемонса в студии. Ты знаком с ним, Рик?

— Клемонс может дать интервью Майку О’Хара.

— Кларенс не хочет давать интервью Майку, Рик. Не хочет давать интервью Бобби Расселлу. Не хочет давать интервью мне. Кларенс — большой приверженец Бьюфорда Кисдрайвела и Уайатта — «смерть школярам». Он хочет дать интервью тебе, дружище. И у меня нет ни малейшего желания общаться в студии с разъяренным 250-фунтовым саксофонистом, создающим больше шума, чем целая футбольная команда.

— Не уверен, — возразил Рик. — Я полагал, что интервью должно быть с Кларенсом Клемонсом, а не с Китом Муном.

На линии возникла пауза. Рик терпеливо ждал.

— Но ты ведь не всерьез? — наконец выдавил Стив. — Если у тебя при смерти мать или обнаружилась опухоль мозга… По-моему, это просто предательство, — добавил он жалобно.

— Я должен ехать, Стив.

— Твоя мать больна? Она ожидает разговора с Богом?

— Она умерла десять лет назад.

— Мозги в порядке?

— Да. И прямая кишка тоже.

— Это не смешно, Рик.

— Я и не думал смеяться.

— Ты ведешь себя как дикарь; мне это не по душе.

— Мне тоже не по душе, но ехать надо.

— Куда? Почему? Что стряслось? Можешь, наконец, объяснить?

— Мне позвонили. Один из тех, кого я знал много лет тому назад. Из другого города. Там что-то случилось. А я обещал. Мы все поклялись вернуться, если что-то произойдет. Я полагаю, что произошло.

— О чем ты, Рик?

— Пока не могу сказать. — «Конечно, ты бы счел меня сумасшедшим, скажи я правду: не помню». 

— И когда ты дал эту злополучную клятву?

— Много лет назад. Весной 1958.

Последовало затяжное молчание; до Рика дошло, что Коваль пытается понять, не рядится ли Тозье в тогу одного из своих Голосов-персонажей, или же у него просто легкое помешательство.

— Ты был ребенком, — неуверенно произнес Стив.

— Одиннадцать лет. Шел двенадцатый.

Опять пауза.

— Ну хорошо, — откликнулся наконец Стив. — Я сдвину график, запущу вместо тебя Майка. Позвоню Чаку Фостеру и попрошу сделать несколько перестановок. Думаю, что это обойдется мне в вечерок в китайском ресторане: мы с ним немало пережили. Но тебе эту свинскую выходку я припомню, Рик.

— А брось ты, — протянул Рик, у которого усиливалась головная боль. Он знал что делает; какого черта Стив принимает его за слабоумного? — Мне и нужно-то всего несколько дней. Ты оглянуться не успеешь, как я вернусь.

— Несколько дней для чего? Собираешься на съезд молокососов в Шитхаус-Фолс, Северная Дакота, или в Пусихэмп-Сити, Западная Виргиния[9].

— Я полагал, что Шитхаус-Фолс в Арканзасе, — произнес Бьюфорд Кисдрайвел величественным тоном, но Стива это не отвлекло.

— Вся работа псу под хвост из-за какой-то клятвы, данной в одиннадцать лет зеленым юнцом. Боже праведный, какие могут быть клятвы в этом возрасте! Ладно, Рик, не в этом дело. Ты знаешь: у нас не страховое агентство, не юридическая контора. У нас шоу-бизнес,  где все не так просто, и ты, сукин сын, знаешь это. И если ты берешь у меня неделю, значит, я должен держать в одной руке телефон, в другой — пузырек с валерьянкой. Ты размазываешь мои яйца по стене, засранец, так не вешай хотя бы лапшу на уши!

Голос Стива поднялся до крика, и Рик прикрыл глаза.

— Я тебе припомню это,  — прошипел напоследок Стив. Да, Рик вполне допускал такое. Но вот насчет клятв в одиннадцатилетнем возрасте он не согласен. Только Рик никак не мог — а может, не хотел? — вспомнить, что это была за клятва. Но что это было всерьез — несомненно.

— Стив, я должен.

— Да, так и я тебе говорю: отправляйся. Скатертью дорожка. Проваливай, предатель.

— Стив, это… — Но Стив повесил трубку. Рик, с сожалением взглянув на аппарат, сделал то же самое. Но телефон зазвонил снова; не снимая трубку, он подумал, что это опять Стив, вконец раздосадованный, и будет разговор на повышенных тонах. Этого ему не хотелось, и посредине зуммера он выдернул телефон из розетки.

Достав с антресолей пару чемоданов, он принялся запихивать в них необходимый гарнитур — джинсы, рубашки, нижнее белье, носки, неосознанно набивая чемоданы молодежной одеждой.

Рик приподнял черно-белую фотографию, закрывавшую солидный кусок стены, — под ней был встроенный сейф. Он открыл сейф, сдвинул в сторону бумаги: купчую на дом, страховку (дом был сделан из добротной древесины из Айдахо; увидев Рика, брокер буквально вынудил его купить дом). Иногда его посещала мысль, что он почти богатый человек. Благодаря рок-н-роллу и… Голосам.

Дом, акры, опоры, страховка, даже копия его завещания. «В этой куче бумаг — вся твоя жизнь».  Порой ему хотелось схватить все это и поджечь — всю эту непристойную комбинацию причин и людей-которые-принимают-подарки-и-выдающих-свидетельства-имеющие-право-на-вознаграждение. И он мог бы это сделать. Были моменты, когда содержимое сейфа теряло для него свою значимость. Потом он ужасался, как же легко спустить целый кусок жизни в мусоропровод. Сгребаешь в кучу, и… начинаешь новую жизнь.

За бумагами лежало действительное богатство. Наличность. Четыре тысячи долларов в купюрах по 10, 20 и 50. Вынув их и спрятав в карман джинсов, он ухмыльнулся, подумав, что никому невдомек, как они туда попадали. 50 баксов в один месяц, 120 в другой, а потом, может быть, только 10. Богатство, собранное по крупицам… Деньги для новой жизни.

— Тоскливо, старина, — произнес Рик, вряд ли сознавая, что говорит. Он бессмысленно взирал на пустынный пляж через широкое окно: ушли мальчишки с сёрфами, ушли молодожены (если это были они).

Да, док, вот оно и вернулось. Помнишь, к примеру, Стэнли Уриса? Держу пари, что помнишь. И должен помнить, как его называли мы и парни постарше. Стэнли Писун… «Эй ты, Писун! Сраный христоубийца. Куда пошел? Чесать языками со своими хреновыми дружками?» 

Закрыв дверцу сейфа, он водворил фотографию на место. Когда же в последний раз всплывало в памяти нечто, связанное со Стэном? Лет пять тому назад? Десять? Двадцать? Рик с семьей покинул Дерри весной 1960, и как же быстро память стерла лица ребят из их компании — жалкой кучки бродяжек со своим пристанищем в Барренс[10] (весьма забавное название для клочка земли с буйной растительностью). Во что только они не играли: и в исследовательскую экспедицию, и в десант, высаженный на атолле в Тихом океане, чтобы разбить японцев; они были попеременно строителями плотины, ковбоями, пилотами… Игры были самыми различными, но ни для кого из них не было секретом: игры в Барренс являлись хорошим средством скрываться от преследования Генри Бауэрса, Виктора Крисса, Белча Хаггинса и остальных. Однако компашка у них подобралась та еще: Стэн Урис со своим еврейским носом; Билл Денборо, из-за своего заикания внятно произносивший лишь «Хейо, «Сильвер»!», и это чертовски раздражало; Беверли Марш, вечно в синяках и с сигаретами, спрятанными в рукаве блузки; Бен Хэнском — очеловеченный вариант Моби Дика и, наконец, Ричи Тозье в сильных очках, с уровнем знаний выше среднего — просто кладезь мудрости и с физиономией, которая явно «кирпича просит». Как можно было определить эту разношерстную команду? Оказалось, можно. И они создали «Клуб беглецов». 

Да… вот и возвращается все, и стоит он в своей берлоге, одинокий, дрожащий и беспомощный, как пес, выгнанный на улицу в ливень с градом, дрожащий, потому что вспоминались не только лица приятелей детства… Вспоминалось и то, что ему хотелось — ох, как хотелось! — похоронить. И вот оно всплывает на поверхность, кровавое, таинственное…

Дом на Нейболт-стрит, Билл, кричащий: «Т-ты уб-бил б-брата, сволочь!» 

Помнил ли он? Вполне достаточно, чтобы потерять всякое желание вспоминать.

Запах гнили, тухлой рыбы и еще какой-то чертовщины — непонятный, но пугающий. Зверем пахло — ИМ  — из сточной системы Дерри, из водосточных решеток на улицах, по которым сновали туда-сюда автомобили. Ему припомнился Джордж…

Это было последней каплей, и он рванул в ванную, зацепившись по пути за кресло и чуть не упав. Скользя на полусогнутых ногах па блестящему кафелю к унитазу, как в «брейк-дансе», он обхватил его края и его вывернуло наизнанку. Но испражнения памяти с этим не прекратились. Джордж по-прежнему представлялся так ясно, будто они расстались вчера. Джорджи, с которого все и началось. Джорджи, погибший осенью 1957 в наводнение: ему оторвало руку. И как Рик ни пытался стереть этот эпизод в своей памяти, это ему не удавалось.

Спазм прошел, и Рик наклонился к крану. Вода заурчала; в клозете остался его ранний ужин.

Все ушло в канализацию.

Во мрак нечистот.

Он прикрыл веки, положил голову на руки и затрясся в рыданиях — в первый раз после 1975 — года смерти матери. Бессознательно он поднес руки к глазам, и в ладони скользнули контактные линзы…

Минут через 40 Рик пришел в себя, сложил в чемодан все необходимое и отнес его в гараж. День угасал на глазах. Рик бросил прощальный взгляд на дом с новыми пристройками, на пляж, на воду, приобретшую изумрудный оттенок: узкий золотистый луч перерезал ее гладь. Вряд ли он увидит все это когда-либо еще; уже теперь можно вычеркнуть его из списков живых.

— Домой, — шепнул про себя Рик Тозье. — Теперь домой, и да поможет мне Бог. Включив зажигание, он выехал из гаража. Больно кольнуло: как же легко он скользнул в трещину, неожиданно образовавшуюся в его, казалось бы, раз и навсегда заведенном жизненном ритме; как легко скользнуть в неизвестность, из света в мрак.

Да-да, именно так — во тьму, во мрак. Откуда всего можно ожидать…

3

Бен Хэнском пьет 

Если бы вам 28 мая 1985 пришло в голову найти человека, которого «Тайм»  назвал «одним из самых талантливых молодых архитекторов Америки» (статья в номере журнала за 15 октября 1984 касалась энергохозяйства городов), вы бы проделали нелегкий путь: сначала на запад от Омахи по шоссе № 80. Проехав Сведхольм, надо повернуть на шоссе № 81 и у бистро Баки с вывеской «Цыплята-гриль на любой вкус» сделать еще один правый поворот на шоссе № 63, прямое как стрела, миновать невзрачный городишко Гатлин. И вот наконец цель: Хемингфорд-Хом. Даже захолустный Сведхольм в сравнении с ним мог показаться Нью-Йорком. Центр местечка представлял собой восемь построек — пять с одной стороны, три — с другой. Это были: парикмахерская с желтеющей в витрине рекламой пятнадцатилетней давности («Если вы не хотите, чтобы вас приняли за «хиппи», самое верное средство — зайти к нам»),  обшарпанное здание кинотеатра, отделение Банка Домовладельцев Небраски, бензоколонка с 76-м бензином, аптека и магазин «Оборудование для ферм и скобяные товары» — единственное здание, имевшее более-менее ухоженный вид. Недалеко от аптеки было строение, которое и являлось предметом ваших устремлений, — закусочная «Красное колесо», имевшее самый неряшливый вид. Но уж раз вы забрались в такую глушь, вам никак нельзя обойти вниманием грязную, в масляных пятнах стоянку автомашин, среди которых стоял и «кадиллак» выпуска 1968, оснащенный двойными антеннами «Коламбия Бродкастинг». Пластинка на капоте недвусмысленно гласила: «Кэдди Бена».  А войдя в закусочную, вы сталкивались с искомым мужчиной: долговязым, загорелым, в полосатой льняной рубахе, выцветших джинсах и потертых тупоносых ботинках. В углах глаз прятались морщинки, но хотя их обладателю и было тридцать восемь лет, выглядел он лет на десяток моложе.

— Добро пожаловать, мистер Хэнском, — приветствовал его Рикки Ли, кладя на стойку перед ним бумажную подставку, как только Бен сел. В голосе Рикки слышались нотки удивления. Он не видел Хэнскома в «Колесе» уже неделю. Тот регулярно навещал закусочную по пятницам вечером и по субботам между четырьмя и пятью — пропустить пару пива, поинтересовавшись здоровьем трех мальчишек Рикки. Уходя, он оставлял на стойке пятидолларовую купюру. Как с профессиональной точки зрения, так и в плане личных симпатий Бен Хэнском был для Рикки Ли давним и самым почитаемым клиентом-завсегдатаем. 10 долларов каждую неделю (и по 50 долларов в течение последних пяти лет к Рождеству) было вполне достаточно, чтобы Рикки Ли не искал лучшей компании. Стоящая компания всегда редкость, а уж для этих мест, где, собственно, и поговорить-то не о чем, не просто редкость, а исключительная — как зубы у курицы.

Хотя корни Хэнскомов были в Новой Англии, а учился он в одном из колледжей Калифорнии, у него была экстравагантность техасца. Рикки Ли рассчитывал на вечерние заходы по пятницам и субботам, поскольку за годы общения с Беном уяснил, что вправе рассчитывать  на них. Мистер Хэнском был автором одного из небоскребов в Нью-Йорке (где уже было три здания, построенных по его проектам), картинной галереи в Редондо-Бич, делового центра в Солт-Лейк-Сити, но каждый раз по пятницам между 8 и 9.30 открывал дверцу автостоянки и выводил свой «кэдди», будто цель поездки была где-то за тридевять земель, а вовсе не бар в сотне метров. Еще у Хэнскома был собственный «лирджет»[11] и несколько акров земли в Джанкинсе.

Два года назад его вызвали в Лондон по поводу завершения строительства по его проекту нового корпуса Би-Би-Си — здания, «про» и «контра» которого горячо обсуждались британской прессой («Гардиан»:  «Это, судя по всему, самое великолепное сооружение в Лондоне за последние двадцать лет»; «Миррор»:  «Уродливость здания сравнима лишь с физиономией содержательницы дешевого публичного дома»). Когда м-р Хэнском собирался в дорогу, Рикки Ли размышлял: «Либо он будет заходить чаще, либо совсем перестанет».  И в самом деле, Бен Хэнском, вернувшись из Англии, в пятницу вечером никак не дал о себе знать, хотя Рикки поднимал взгляд от стойки каждый раз, когда открывалась дверь в промежутке с 8 до 9.30. «Ну что ж, может быть, придет в другой раз».  «Другой раз» пришелся на следующий вечер. Дверь открылась в четверть десятого, и он легкой рысью (будто пересек весь городок в таком ритме), в джинсах, модной рубашке и старых ботинках вбежал в бар. И оживленное: «О Боже, мистер Хэнском! Какими судьбами?»  — слегка озадачило его, поскольку Бен уже давно не находил ничего необычного в своих посещениях «Колеса» и в глотке спиртного. Во время двухлетней работы над проектом по заказу Би-Би-Си он появлялся здесь каждую субботу. Вылетая из Лондона в субботу в 11.00 на «конкорде», рассказывал он слушавшему с раскрытым ртом Рикки Ли, он прибывал в аэропорт Кеннеди в Нью-Йорке в 10.15 — за 45 минут до вылета из Лондона («Это как путешествие во времени, да?» — спрашивал потрясенный Рикки). А его собственный транспорт уже ожидал его в аэропорту Тетерборо в Нью-Джерси, куда он в субботнее утро добирался менее чем за час. Внутрь своего «лира» Бен залезал еще до полудня, нимало не сомневаясь, что в 2.30 приземлится в Джанкинсе. Чем быстрее летишь на запад, объяснял он Рикки, тем дольше кажется день. Затем он пару часов спал, час выделял на указания управляющему и полчаса — секретарю. Потом он ужинал и через час-полтора был в «Красном колесе». Он всегда входил в одиночестве, садился к бару и уходил всегда один, хотя один Бог знает, сколько женщин в Небраске сочли бы для себя за счастье стирать его носки. Возвращаясь в Джанкинс, он спал часов шесть, затем процедура повторялась в обратной последовательности. У Рикки не было клиентов, которых он слушал с таким интересом. «Может, он педик?» — предположила как-то одна из посетительниц «Колеса». Рикки Ли коротко взглянул на ее тщательно уложенные волосы, на платье, сделанное по заказу у портного, имя которого было на лейбле, на бриллиантовые сережки в ушах, на блеск подведенных глаз, решив, что она из какого-то большого города с Востока, может, даже из Нью-Йорка, приехала навестить родителей либо старинного школьного приятеля и ждет не дождется поскорей смотаться из этого захолустья. «Нет, — бросил Рикки, — Мистер Хэнском не из таких». Дамочка достала из ридикюля сигарету из пачки «Дорал» и, зажав ее губами, застыла в ожидании огня. «Откуда вы знаете?» — хитро улыбнулась она. «Да уж знаю», — откликнулся Рикки и чуть не добавил: «Он самый завзятый холостяк из всех известных мне», но вовремя удержался, решив, что дамочке это знать совершенно ни к чему.

К вечеру появился м-р Хэнском, рассеянный и бледнее обычного

— Привет, Рикки Ли, — он сел и уставился на собственные руки.

Рикки Ли был в курсе того, что Бен числился в списке архитекторов-наблюдателей, проводящих следующие шесть-восемь месяцев в Колорадо-Спрингс, где открывался Культурный Центр Горных Штатов — приземистый шестикорпусный комплекс, как бы врубленный в гору.

— Когда он был закончен, шли разговоры, что он похож на распластавшегося малыша, раскидавшего свои блоки-игрушки по лестнице,  — делился Бен с Рикки Ли. — Наверно, в этом есть доля правды. Но мне кажется, он нуждается в доработке. Это самое серьезное, что я когда-либо проектировал, и чертовски неприятно, что оно выглядит незаконченным. 

Рикки Ли предположил, что состояние Бена похоже на состояние актера перед выходом к публике. Ясное дело, достигнув таких высот, поневоле будешь волноваться. Чем больше талант — тем выше с него спрос. А может, у него слегка крыша поехала: с холостяками так бывает.

Рикки Ли снял с полки пивную кружку и поставил под кран.

— Не стоит, Рикки Ли.

Рикки даже обернулся от удивления и, когда Бен Хэнском оторвался от своих рук, был уже всерьез напуган. Потому что м-р Хэнском выглядел не как взволнованный актер, не как подхвативший где-то вирус или что-то в этом роде. Казалось, он только что пережил серьезное потрясение и пытается осознать теперь степень его серьезности.

«Кто-нибудь умер. Он неженат, но семья-то есть у любого, и вот кто-то из них умер. Конечно, черт побери…» 

Кто-то сунул в автомат четвертак, и Барбара Мандрелл запела про пьяницу и одинокую женщину.

— У вас все в порядке, мистер Хэнском?

Бен поднял на него взгляд; глаза постарели сразу лет на десять — нет, на двадцать лет выглядели они старше, чем были только что, и — черт побери! — появилась седина в волосах. Рикки Ли готов был поклясться, что раньше ее не было.

На лице Бена Хэнскома застыла улыбка. Нет — болезненная гримаса, зловещая, ужасная. Ухмылка мертвеца.

— Вряд ли, Рикки Ли. Нет, сэр. Во всяком случае, не сегодня.

Рикки Ли поставил кружку на место и подсел к Хэнскому. Бар был пуст, как он обыкновенно пустел по окончании футбольного сезона по понедельникам. В зале оставалось человек двадцать. У двери в кухню сидела официантка Анни, играя в крибедж с низкорослым поваром.

— Плохие новости, мистер Хэнском?

— Да, верно, плохие. Плохие вести из дома, — Хэнском взглянул на Рикки невидящими глазами.

— Примите мои соболезнования, мистер Хэнском.

— Благодарю, Рикки Ли.

Он замолчал, и только Рикки Ли собирался поинтересоваться, не может ли он чем-нибудь помочь, как вдруг Хэнском произнес:

— Есть ли у тебя виски, Рикки Ли?

— Для остальных в этой навозной куче «Четыре розы», — откликнулся Рикки Ли, — а для вас, я полагаю, найдется «Пугливая индюшка».

Хэнском усмехнулся.

— Прекрасно, Рикки Ли. И знаешь, достань-ка пивную кружку. Сделай милость, наполни ее доверху.

— Доверху?  — переспросил Рикки Ли, ошарашенный неожиданным заказом. — Боже правый, мне же не вынести вас отсюда! («Придется вызывать «скорую», подумал он про себя.) 

— Не думаю, — буркнул Хэнском. — Не сегодня.

Рикки Ли внимательно вгляделся в Хэнскома — не шутит ли? — и понял, что этого нет и в помине. Снял с полки кружку и достал из-под бара бутылку «Пугливой индюшки». Горлышко мелодично звенькнуло. Хэнском зачарованно наблюдал, как булькает виски. Рикки Ли подумал, что сейчас в мистере Хэнскоме даже больше от техасца, чем когда-либо: он сам отродясь не пил столько этого проклятого виски.

«Какая там к черту «скорая»! Когда он хряпнет «малышку», надо будет звонить в Сведхольм и вызывать Паркера и Уотерса с гробовозкой». 

Тем не менее он принес полную кружку и поставил ее перед Беном: еще отец Рикки Ли учил, что, когда клиент в здравом рассудке, надо принести ему то, за что он платит, будь это даже моча или яд. Рикки так и не решил для себя, хороший это совет или не слишком, но давно уяснил, что уж если содержишь бар, то этот совет все-таки предохраняет от угрызений совести в случае чего…

Хэнском задумчиво взглянул на пивную кружку и спросил:

— Почему бы тебе не повторить то же самое для себя, Рикки Ли?

Тот медленно, не отрывая глаз от кружки, помотал головой, не встречаясь с глазами Бена Хэнскома.

— Нет. Это единственная бутылка.

На этот раз улыбка Хэнскома была более естественной.

— Ну ладно, Рикки Ли. Тогда я покажу тебе, чему меня научили в Перу в 1978. Я работал с парнем по имени Фрэнк Биллингс, наверное, ты уже слышал от меня об этом. Он подцепил лихорадку, и доктора напичкали его чертовой уймой антибиотиков, ни один из которых ему так и не помог. Он угасал пару недель и умер в конце концов. И вот чему меня научили индейцы, строившие по его проекту. Их напиток — сильная штука. Делаешь глоток и чувствуешь: хорошо пошло, без проблем. И вдруг во рту будто закипает, а в груди так просто сплошной ожог. А местные пьют это как кока-колу и никогда не страдают от похмелья. Я еще ни разу не пробовал пить по их методу. Но сегодня, полагаю, случай подходящий. Принеси, пожалуйста, несколько ломтиков лимона.

Рикки принес четыре и положил на чистую салфетку рядом с кружкой виски. Хэнском взял один из них, запрокинув голову, будто собираясь закапать глазные капли, и выжал сок в правую ноздрю.

— Боже правый, — выдохнул Рикки Ли.

Хэнском сделал несколько вдохов. К лицу прилила краска, к ушам ручейками покатились слезы… Автомат теперь играл «Пауков». Взгляд Хэнскома рассеянно скользил по бару, пока не наткнулся на салфетку с лимоном. Очередной ломтик был выжат в другую ноздрю.

— Самоубийца, — прошептал Рикки Ли.

Тем временем Хэнском положил использованные ломтики обратно на край салфетки. Глаза его буквально пылали, дыхание стало прерывистым и неровным. Лимонный сок стекал из обеих ноздрей к уголкам рта. Он остановил взгляд на кружке, поднес ее к губам и опорожнил на треть. Рикки Ли изумленно следил за движениями его кадыка вверх-вниз.

Хэнском отставил кружку, поежился дважды и удовлетворенно кивнул, улыбнувшись Рикки. Его глаза приобретали естественный блеск.

— Все так, как они говорили. Сосредоточившись на ощущениях в носу, вам становится совершенно наплевать, что творится в груди.

— Это безумие, мистер Хэнском, — тихо констатировал Рикки Ли.

— Спорим, что нет? — весело предложил Хэнском. — Ты не помнишь такого, Рикки Ли? Так мы говорили в детстве. Я рассказывал, каким я тогда был толстым?

— Нет, сэр, ни разу, — по-прежнему тихо ответил Рикки Ли, считавший, что рассудок мистера Хэнскома уже должен был  помутиться и вряд ли он отдает себе отчет в том, что говорит.

— Я был ужасно неповоротливым. Никогда не играл ни в бейсбол, ни в баскетбол, первым выбывал в «пятнашки» и стеснялся ходить домой вместе со своими одногодками. Вот. А в моем родном городе были парни постарше, и они меня преследовали за то, что я был толстым. Одного из них звали Реджинальд Хаггинс; правда, его называли чаще Белч. Другого — Виктор Крисс. Ну, было еще несколько человек. Заводилой среди них был Генри Бауэрс. Если когда-нибудь у меня был злой гений, то это как раз Генри Бауэрс. Я, конечно, был не единственным, кого они преследовали, но бегать быстро, как другие, я не умел.

Хэнском расстегнул пуговицы рубашки и раздвинул в стороны ее края. Нагнувшись, Рикки Ли увидел смешной неровный белый шрам на животе у Бена, как раз над пупком. Морщинистый, белый и старый. Он догадался, что это буква, вырезанная на животе мистера Хэнскома, наверно, задолго до того, как он стал  мужчиной.

— Это сделал Генри Бауэрс. Тысячу лет назад. Я счастлив, что здесь не вся фамилия полностью.

— Мистер Хэнском…

Хэнском взял очередную пару долек лимона и повторил операцию. Его передернуло; затем он сделал два мощных глотка из кружки и — после паузы — еще один. После этого он прикрыл глаза, уцепившись за край бара. Некоторое время он походил на моряка в шлюпке, бьющего в рельс в бурном море, взывая о помощи. Открыв глаза, Хэнском улыбнулся Рикки Ли.

— Хорошо пошло…

— Мистер Хэнском, может быть, вам уже хватит?

Приблизилась Анни с подносом и попросила пару банок «Миллера». Рикки Ли снял их со стойки и поставил перед ней.

— Рикки Ли, с мистером Хэнскомом все в порядке? — с беспокойством спросила она, глядя куда-то в сторону. Он проследил за ее взглядом. Мистер Хэнском склонился, изогнувшись, за стойку. Он старательно выуживал ломтики лимона из чайницы, где Рикки Ли содержал гарниры к крепким напиткам.

— Не знаю. Не уверен.

— Ну так пошевели извилинами и сделай что-нибудь. — Анни, как и большинству женщин, был небезразличен Хэнском.

— Не стоит. Мой папаша говорил, что если человек в здравом уме…

— У твоего папаши были куриные мозги, — прервала его Анни. — Так что не надо о папаше. Останови его, Рикки Ли. Это же самоубийство.

Получив нагоняй, Рикки Ли направился к Хэнскому.

— Мистер Хэнском, я думаю, и впрямь вам доста…

Хэнском, не обращая внимания, запрокинул голову. Выжал сок. Втянул носом на манер кокаиниста. Опрокинул виски как воду и с торжеством посмотрел на Рикки Ли.

— Бинг-бэнг, мы танцуем все вместе на ковре в моей гостиной, — пропел он улыбаясь. Виски на дне кружки оставалось на два пальца.

— Вам достаточно, — произнес Рикки Ли, потянувшись за кружкой.

Хэнском аккуратно отодвинул ее в сторону от Рикки.

— Не беспокойся, Рикки Ли. Все позади, приятель.

— Мистер Хэнском, я прошу вас…

— Вот дьявол, чуть не забыл! Я же принес кое-что твоим ребятам. — Он полез в джинсовую куртку. Рикки Ли услышал приглушенное звяканье.

— Мне было четыре года, когда умер папа, — сказал Хэнском. Язык у него совершенно не заплетался. — Он оставил нам кучу долгов и вот это… — Хэнском положил на стойку три больших серебряных доллара, которые тускло мерцали в неверном свете бара. — Отдай их своим ребятам, Рикки Ли.

— Мистер Хэнском, вы очень добры, но я не могу…

— Их было четыре, но один я подарил Заике-Биллу и остальным. Его настоящее имя — Билл Денборо. Заика-Билл — так мы его между собой звали… Привычка — ну, как «спорим»…

Слушая его вполуха, Рикки Ли не мог оторвать глаз от монет. 1921, 1923 и 1924. Бог знает, что они теперь стоят — эти кружки из чистого серебра.

— Я не могу, — выдавил он.

— А я настаиваю. — Бен взял кружку и допил остатки виски. Не согласуясь с категоричностью тона, взгляд его был просительным. И хотя белки глаз были красными и водянистыми, Рикки Ли готов был поклясться на Библии, что это взгляд трезвого человека.

— Вы напугали меня, мистер Хэнском.

Два года назад Грешэм Арнольд, местный чудак, пришел в «Красное колесо» со столбиком четвертаков в руке и купюрой в 20 долларов, засунутой за ленту шляпы. Столбик он отдал Анни с указанием бросать в автомат по четыре. Затем положил на стойку «двадцатку» и велел Рикки Ли угостить всех желающих. Грешэм Арнольд много лет назад был звездой баскетбольной команды «Бараны Хемингфорда», приведя их к первой (и единственной) победе в первенстве средних школ. Было это в 1961. Юношу ожидало блестящее будущее игрока. Но он засыпался в университете в первом же семестре, пав жертвой пьянства, наркотиков и гулянок заполночь. Возвращаясь домой, он разбил желтый автомобиль с откидным верхом — подарок родителей к окончанию школы. Устроившись дома на работу в папашин магазин, он проработал там главным приказчиком пять лет. В конце концов отец не выдержал, уволив сына, а потом вообще продал магазин и уехал в Аризону, преждевременно состарившийся и преследуемый мыслью о необъяснимом и неотвратимом перерождении своего сына. Пока магазин был в руках его отца и Арнольд по крайней мере мог претендовать на работу в нем, он приложил все усилия к тому, чтобы его как можно реже видели трезвым. Пьянство его и доконало. Он вообразил себе, что если закажет на всех выпивку, окружающие будут униженно его благодарить, а Анни — ставить его любимые песни. Он сидел на том самом месте, где теперь м-р Хэнском, и опрокинул в себя три или четыре бурбона, а потом подпевал автомату, а когда Рикки Ли закрыл «Красное колесо», пришел домой и повесился на собственном ремне в клозете. Взгляд Грешэма Арнольда был в тот вечер точь-в-точь как у м-ра Хэнскома сейчас: слегка навеселе. Все это Рикки Ли попытался объяснить Бену.

— Так вот что тебя тревожит? — спросил Хэнском, не отрывая глаз от Рикки Ли. Он оттолкнул кружку и сложил пальцы рук в замок рядом с монетами на стойке. — Может быть, я и пьян. Но у меня есть повод, Рикки, и такой — не дай тебе Бог!

— А что же случилось все-таки? — спросил Рикки Ли, облизнув губы. — Может, я смог бы помочь?

— Что случилось? — Бен Хэнском рассмеялся. — Ничего особенного. Вечером мне позвонил старый приятель. Парень по имени Майк Хэнлон. Я уж забыл все, что связано с ним, Рикки Ли, но это полбеды. В конце концов все мы были детьми, а дети — забывчивый народец, разве нет? Спорим, что так? Так вот, страшно не то, что я забыл Майка, — я вообще забыл все о нашем детстве.

Рикки Ли молча смотрел на него, совершенно не понимая, о чем говорит мистер Хэнском. Но что он напуган — это факт, хотя и смешно это слышать от Бена Хэнскома.

— Я полагал, что забыл все напрочь,  — продолжал Бен, слегка постучав костяшками пальцев по стойке и выделяя окончание фразы. — Слышал ли ты, Рикки Ли, что бывает настолько сильная амнезия, что даже забываешь о том, что  у тебя амнезия?

Рикки Ли отрицательно помотал головой.

— Я тоже не слышал. Но когда я ехал в своем «кэдди», именно это я и ощущал. Я вспомнил, кто такой Майк Хэнлон, но лишь когда он позвонил. Я вспомнил Дерри — но лишь потому, что он звонил оттуда.

— Дерри?

— Но и все.  Мне пришло в голову, что я совершенно не вспоминал  все эти годы о своем детстве… Черт знает с каких пор… И вот вдруг все нахлынуло. Как, например, с этими серебряными долларами.

— И как  — с долларами, мистер Хэнском?

Хэнском бросил взгляд на часы и соскользнул с табуретки, пошатнувшись при этом. Слегка, не более того.

— Пора и честь знать. Мне в ночь лететь.

Рикки Ли немедленно насторожился. Заметив это, Хэнском расхохотался.

— Лететь, Рикки Ли, а не управлять самолетом. На этот раз «Юнайтед Эрлайнз».

— О! И куда вы собрались? — Рикки понял, что Хэнском раскусил его, но не смутился.

Рубашка Бена все еще была расстегнута. Он задумчиво осмотрел неровный белый рубец и застегнул ее.

— Думаю, что не ошибусь, Рикки Ли, если скажу: домой. Я собираюсь домой. Подари монеты ребятам. — Он направился к двери, и что-то в его походке, а может быть, в заключительной фразе опять насторожило Рикки Ли. Сходство с покойным Грешэмом Арнольдом стало таким разительным, что Рикки перепугался: не призрак ли это!

— Мистер Хэнском! — крикнул он в тревоге.

Хэнском обернулся, и его вид заставил отшатнуться Рикки Ли. Он наткнулся на стойку, зазвенела стеклянная посуда, закачались бутылки, сталкиваясь друг с другом. Рикки почудилось, что Бен Хэнском уже покойник. Да, лежит где-то в кювете, бездыханный, а может, на чердаке или в клозете с ремнем вокруг шеи, и ноги в ковбойских ботинках болтаются в 1-2 дюймах от пола. А то, что стоит у музыкального автомата, уставившись на Рикки, — призрак. Всего лишь на момент — хотя и достаточно, чтобы под сердцем появился холодок, — ему показалось, что сквозь человека видит столы и стулья.

— В чем дело, Рикки Ли?

— Н-нет, ничего…

Под глазами Хэнскома лиловели полукружья. На щеках горели пятна краски; покраснел что подарить учителям перед экзаменом даже нос, казавшийся воспаленным.

— Ничего, — прошептал Рикки Ли, не отрываясь от лица человека, умершего в глубоком грехе, но стоявшего у бокового выхода с дымящейся сигаретой.

— Я был чудовищно толстым и вечно без денег, — вдруг заявил Бен Хэнском. — Теперь я вспомнил об этом. И еще — о девушке по имени Беверли, о том, что Заика-Билл спас мне жизнь благодаря серебряному доллару. И меня пугает почти до безумия нечто еще, что никак не воскреснет в памяти, но я уверен, что вспомню, что это, еще до конца сегодняшнего дня. Но все это ерунда, я знаю — потом испуг пройдет. Но теперь подробности моего детства буквально распирают мое сознание. И мне надо ехать, потому что все, чего я добился и чем обладаю, — родом из детства, связано с ним тем или иным образом, да и вообще — за все надо платить. Может быть, потому Бог и делает нас сначала детьми, сначала ближе к земле, что знает: будет много падений, крови, прежде чем мы выучим один простой урок: за все, что получаешь, нужно платить, и владеешь ты тем, за что платишь… и что рано или поздно возвращаешься на свою родину.

— Вы приедете на уикэнд? — выдавил непослушными губами Рикки Ли единственное, за что еще цеплялась его расстроенная психика. — Вы вернетесь?

— Не знаю, — невесело усмехнулся м-р Хэнском. — Это немного дальше Лондона, Рикки Ли…

— Мистер Хэнском!..

— Отдай ребятам монеты, — повторил тот и выскользнул в ночь.

— Что за муть голубая?  — подошла Анни, но Рикки Ли не обратил на нее внимания. Щелкнув по стойке, он подбежал к окну, выходившему на стоянку машин. «Кэдди» засветился подфарниками, взревел двигатель, и машина отъехала, оставив облачко пыли. Две красные точки габаритных огней удалялись по шоссе № 63 сквозь пыль, поднятую ночным ветерком Небраски.

— Он сел в свою коробку пьяный вдрибадан, а ты позволил ему уехать, — выговаривала Анни. — Это не дело, Рикки Ли.

— Ничего.

— Он убьется.

Всего лишь пять минут назад Рикки Ли придерживался той же точки зрения, но когда машина скрылась из глаз, он повернулся к Анни и отрицательно помотал головой.

— Не думаю. Для него все же лучше было уехать, пусть и на ночь глядя.

— Что такое он сказал тебе?

Он опять помотал головой. Все мысли перемешались, и он совершенно ничего не понимал.

— Не имеет значения. Только мне кажется, что вряд ли он здесь еще появится.

4

Эдди Каспбрак собирает аптечку 

Чтобы узнать поближе среднего американского мужчину (или женщину) в последнем приступе молодости, достаточно бросить мимолетный взгляд на его (или ее) домашнюю аптечку.

Но Господи Иисусе, только загляните в аптечку Эдди Каспбрака в тот момент, когда он, бледный, дрожащей рукой открывает дверцу, и его полные ужаса глаза лихорадочно блуждают по ее содержимому, — зрелище поистине незабываемое.

Все три полки аптечки были забиты пузырьками и пузыречками, банками и баночками, бутылками, емкостями, упаковками с таблетками, пилюлями. Глядя на все это богатство, легко представлялся филиал крупной аптеки…

Эдди Каспбрак зашел в ванную, размахивая голубой сумкой. Положив ее на край раковины и расстегнув молнию, он принялся неверной рукой сгребать туда пузырьки, сосуды, тюбики, ингаляторы, пульверизаторы. В таком состоянии отобрать самое необходимое было сущим наказанием. Лимит времени не оставлял возможности задумываться. Выбор, с точки зрения Эдди, был жесток в своей простоте: либо жить и здравствовать, либо умереть от испуга, не успев ответить на вопрос «в чем дело?»

— Эдди, — окликнула его снизу Мира. — Эдди, что ты там де-э-э-лаешь?

Эдди бросил в саквояж очередную коробочку. Аптечка теперь была почти пуста, за исключением Мириного мидола. Эдди начал застегивать молнию, помешкал, прихватил и мидол — она купит себе еще.

— Эдди, — раздалось уже на пути к ванной.

Эдди застегнул молнию и вышел, помахивая сумкой. Он был коротышкой с робким, кроличьим выражением лица. Волосы изрядно поредели, то, что еще оставалось, торчало в беспорядке. Увесистая сумка пригибала его к земле.

— Что ты де-э-э-лаешь? 

У Эдди не хватало духу признаться самому себе, что он женат на собственной матери. Мира Каспбрак была колоссом. Пять лет назад, когда они поженились, Эдди время от времени посещала мысль, что потенциал роста жены за пределами его представлений; уж на что необъятной казалась его мать, но Мира… Она казалась еще внушительнее, когда поднималась по лестнице. При движении ее белая ночная рубашка колыхалась на груди и бедрах. Лицо без косметики белело и лоснилось. Мира выглядела сильно испуганной.

— Я должен ненадолго уехать, — заявил Эдди.

— Что значит «ненадолго»? Кто это звонил?

— Ничего, — отрезал он, резво обогнув ее, и устремился к стенному шкафу. Поставив сумку на пол, он открыл дверцу и сгреб с вешалки полдюжины одинаковых черных костюмов, выделявшихся среди прочей одежды, как грозовое облако на ясном небе. В будни он носил темный костюм. Эдди нагнулся, вглядываясь внутрь шкафа; на него пахнуло антимолем и шерстью. Подтянув к себе сумку, он побросал в нее отобранное.

Над ним нависла тень колосса.

— В чем дело, Эдди? Куда ты собрался? Ответь мне!

— Я не имею права тебе сказать.

Мира стояла, беспокойно следя за ним и пытаясь решить, что бы еще спросить или сделать. Она было даже подумала, не закрыть ли его в чулане, пока он не успокоится, но никак не могла заставить себя сделать это, хотя определенно была в состоянии: у нее было преимущество в три дюйма и в добрую сотню фунтов. Но… она так ни к чему и не пришла, поскольку то, что происходило, было ни на что не похоже. Ее, пожалуй, меньше удивило бы зрелище нового цветного телевизора с большим экраном, плывущего по гостиной.

— Ты не можешь уехать, — услышала она собственный голос. — Ты обещал мне автограф Аль Пачино. — Бог знает какая бессмыслица, но все же лучше, чем ничего.

— Ты его получишь, — отрезал Эдди, — но поедешь за ним сама.

О Господи, вот еще новости…

— Я не могу. Я… никогда…

— Так надо, — прервал он Миру. Теперь Эдди отбирал ботинки. — Черт! Здесь нет ни одной подходящей пары.

— Мне тоже малы мои платья! Они слишком жмут в груди!

— Долорес перешьет, — безапелляционно заявил он. Отобрав две пары, он помедлил, затем бросил их назад, нашел пустую коробку, засунул в нее добротные черные ботинки, бывшие в употреблении, но выглядевшие вполне сносными. Когда зарабатываешь на жизнь извозом, мало того — в Нью-Йорке, мало того — известных  богачей, внешний вид должен быть соответствующим… Ботинки, конечно, долго не протянут, но… на поездку их хватит. А уж по приезде он займет… Скажем, у Ричи Тозье.

Вдруг нахлынула звенящая тьма, и ему стало трудно дышать. Эдди с ужасом подумал, что уже упаковал эту чертову аптечку, совершенно забыв о самом важном — аспираторе, лежащем в кабинете наверху.

Чемодан лязгнул застежкой. Эдди оглянулся на Миру, стоявшую посреди холла с прижатыми как у астматика к груди руками. Шея жены напоминала короткую толстую колонну. Мира потерянно взирала на Эдди, и этот взгляд мог бы в другое время вызвать у него жалость, но теперь его сердце сдавливалось беспокойством за самого себя.

— Что происходит, Эдди? Кто звонил? У тебя неприятности? Ты можешь мне ответить? Какие неприятности?

Эдди медленно поплелся в ее направлении с сумкой на молнии в одной руке и чемоданом в другой. Траектория его движения была более или менее прямой благодаря немалому весу. Мира двинулась было ему навстречу, перекрывая путь к лестнице, и он подумал, что она не даст ему пройти. Но как только его лицо в полной мере ощутило объем ее грудной клетки и массу воздуха, пропускаемого через легкие, жена испуганно шагнула в сторону. Эдди прошел мимо не остановившись, и Мира залилась слезами.

— Я не смогу добраться до Аль Пачино! Я врежусь в светофор или во что-нибудь еще, но не доеду! Эдди, не пуга-а-а-ай меня! 

Он взглянул на настольные часы. 9.20. Голос клерка из «Дельты» объяснил ему, что на последний рейс в Мэн он опоздал: самолет поднялся из Ла-Гаурдия в 8.25. Тогда Эдди позвонил в «Амтрэк» и узнал, что последний поезд на Бостон отходит с Пенн-Стейшен в 11.30. На нем можно доехать до Саунт-Стейшен, а оттуда на тачке до диспетчерской «Кейп-Код Лимузин» на Арлингтон-стрит. «Кейп-Код» и «Ройял Крест» — компании, где работал Эдди, — работали на принципах добрососедства долгие годы. Краткий звонок Батчу Каррингтону в Бостон, и — проблема с транспортом на север решена: Батч обещал заправить «кадиллак». Он прокатится с шиком, без всяких клиентов «с-болью-в-пояснице» на заднем сиденье, отравляющих атмосферу идиотскими сигарами и задающих идиотские вопросы типа «Сколько стоит кока-кола?»

«С шиком — это хорошо,  — думал Эдди. — Единственный способ прокатиться действительно с шиком — когда тебя повезет катафалк. Не стоит беспокоиться: это, скорее всего, и будет твоя обратная дорога. Если, конечно, будет что везти». 

— Эдди? 

9.20. Масса времени — рассказать ей, побыть напоследок добрым. Вот было бы здорово, если бы этой ночью она играла в вист. Как легко было бы уйти, оставив записку на холодильнике (его записки на дверце холодильника Мира, как правило, замечала быстрее). Впрочем, это походило бы на дезертирство, но теперь — много хуже. Теперь, может статься, он уходит навсегда, а это тяжело…

«Говорят, что твой дом там, где подсказывает твое сердце,  — текли мысли Эдди. — Наверное, так. А старина Бобби Фрост любил говорить, что дом — там, куда тебя тянет и где тебе рады. Не совсем так: это еще и место, где ты был однажды и где не хотят, чтобы ты уходил». 

Он застыл на верхней ступеньке, сбившись с темпа, обеспокоенный собственным прерывистым, с всхрипами дыханием, и бросил взгляд на плачущую жену.

— Поднимайся, я расскажу тебе что смогу, — произнес он, ставя сумки — одну с одеждой, другую с аптечкой — перед входной дверью. Кое-что он вспомнил… вернее, призрак его матери, давно умершей, с которым, однако, он вел время от времени мысленные беседы, напомнил ему…

«Помни, что если промочишь ноги — получишь простуду, Эдди. Не гляди на других, у тебя слабое здоровье, поэтому будь осторожнее. Надевай резиновую обувь, когда идет дождь…» 

В Дерри дожди были частым явлением.

Эдди раскрыл чулан, снял с крючка пластиковый пакет с галошами и запихнул его в дорожную сумку. «Ты правильно поступаешь, Эдди». 

В гостиной был включен телевизор; какая-то группа доводила своими децибелами фанатов до исступления. Эдди покрутил ручку громкости; экран телевизора был так велик, что Фримен Макнил из воскресной полуденной передачи «Бробдингнэг» казался чуть ли не гостем Каспбраков.

Эдди вызвал по телефону такси. Диспетчер заверил, что машина будет в течение пятнадцати минут. Эдди поблагодарил и повесил трубку. Его аспиратор лежал на крышке дорогостоящей аудиосистемы «Сони». «Я истратил пятнадцать сотен баков на эту систему только для того, чтобы Мира не пропустила ни единой золотой ноты на пластах Барри Мэнилоу и своих «сборников хитов»,  — подумал он, вдруг ощутив свою вину. Он чертовски хорошо понимал, что это запрещенный прием. Мира получала одинаковое удовольствие и от своих старых заигранных пластинок, и от новых лазерных «сорокапяток»; более того, она была бы счастлива сохранить спокойную жизнь в их уютном четырехкомнатном домике в Куинсе до старости (а судя по редевшей шевелюре Эдди, до этого было не так уж далеко). Он купил эту дорогую игрушку по той же причине, что ранее — дом на Лонг-Айленде, при обсуждении покупки которого между супругами было столько же шумихи, сколько между двумя горошинами в банке: он гордился от сознания своей способности и все время вел мысленные препирательства с призраком своей матери, беседовавшим с Эдди голосом мягким, немного испуганным, часто недоумевающим и почти всегда безапелляционным. Когда дело было сделано, Эдди хотелось сказать ей: «Я сделал это, ма! Посмотри! Я же сделал это! А теперь ради Христа оставь меня в покое!» 

Эдди вставил в рот аспиратор и с мимикой самоубийцы нажал на клапан. Облачко с божественным вкусом лакрицы заволокло грудь, и удовлетворенный Эдди сделал глубокий вдох. Благотворное влияние аспиратора уже ощущалось: тяжесть в груди уменьшилась. Эдди прикрыл глаза; тут же о себе напомнили голоса призраков.

— Получили ли вы мою записку? 

— Да, получил, миссис Каспбрак, но… 

— Ну что ж, инструктор Блэк, если вы не умеете читать, я расскажу вам ее содержание. Вы готовы слушать? 

— Миссис Каспбрак… 

— Хорошо. Вы слушаете? Мой Эдди не может заниматься физкультурой. Я повторяю: НЕ может заниматься физкультурой. Он такой хрупкий, и когда он будет бегать… или прыгать… 

— Миссис Каспбрак, у меня в кабинете есть последние результаты Эдди по физподготовке: это официальный документ. Он показывает, что парнишка маловат ростом для своих лет, но в остальном у него все в порядке. Я вызвал врача — специально чтобы убедиться в этом, и он подтверждает… 

— Значит, я лгу, инструктор Блэк? Это вы хотите сказать? Ну что ж, вот мой сын! Эдди, стань рядом! Вы слышите, как он дышит? СЛЫШИТЕ? 

— Мам… Ну, пожалуйста… Я в порядке… 

— Эдди, мне лучше знать. Уж я-то тебя знаю. Не спорь со старшими. 

— Я слышал, миссис Каспбрак, но… 

— Ах, вы слышали? Прекрасно! Я было подумала, что вы глухой! Он тарахтит как грузовик, который ползет в горку на первой передаче, разве нет? И если это не астма… 

— Мам, я… 

— Спокойно, Эдди, не встревай. Если это не астма, то я — королева Елизавета! 

— Миссис Каспбрак, Эдди всегда казался бодрым и веселым во время занятий физкультурой. Ему нравятся игровые виды, да и бегает он неплохо. В беседе с доктором Бейнсом фигурировало слово «психосоматический». Но меня удивляет, что вы рассматриваете возможность того… 

— …что мой сын безумен? Это вы хотели сказать? ВЫ ХОТИТЕ СКАЗАТЬ, что мой сын псих? 

— Нет, но… 

— Он хрупкий… 

— Миссис Каспбрак… 

— Он очень хрупкий. 

— Миссис Каспбрак, доктор Бейнс подтвердил, что не находит никаких… 

«…физических дефектов», — закончил Эдди. Память об этой унизительной стычке между инструктором Блэком и его агрессивной матерью, происходившей в школе, когда он ловил ртом воздух и съеживался от смущения и пристального внимания ребят, топтавшихся рядом с баскетбольной корзиной, преследовала его по ночам в течение многих лет. Но он понимал, что не только эти воспоминания заставили его собраться в дорогу после звонка Майка Хэнлона. Было многое другое, хуже, ужаснее, эти воспоминания теснили, отталкивали друг друга, толпились подобно чумной толпе покупателей перед «бутылочным горлом» — проходом в универмаг.

— …никаких физических дефектов, — повторил он вслух, передернув плечами и спрятав аспиратор в карман.

— Эдди, — позвала Мира, — Пожа-а-луйста,  скажи мне, что все это значит! — Слезы проложили по ее полным щекам блестящие дорожки. Руки никак не могли найти себе места и походили на пару играющих розовых и безволосых зверушек. Однажды, незадолго до их свадьбы, он взял фото Миры и поставил его рядом с фотографией матери, умершей в шестидесятичетырехлетнем возрасте от сердечно-сосудистой недостаточности. К концу жизни она весила более четырех сотен фунтов — 406, если быть точным. Она была похожа на монстра. Туловища практически не было. Были груди-бочата, брюхо-бочка. Все это увенчивалось бесформенным, тестообразным и вечно испуганным лицом. Правда, фото, соседствовавшее с Мириным, было сделано в 1944 — за два года до его рождения («Ты был болезненным мальчиком,  — шептал ему на ухо голос призрака матери. — Сколько раз мы опасались за твою жизнь…»).  В 1944 его мать была относительно стройной: 108 фунтов.

Эдди специально поставил фотографии рядом — в последней решительной попытке предотвратить психическое кровосмешение. Он переводил взгляд с матери на Миру и обратно.

Они могли быть сестрами. У них было много общего.

Эдди глядел попеременно на два фото и уверял самого себя, что не совершит этого безумного поступка. Он прекрасно слышал эти подколки приятелей по работе насчет «Джека Спрэта и его жены». Чудаки, они и не подозревали о том, что его гложет… Эти мелкие уколы — чепуха, а вот быть клоуном в этом фрейдистском цирке… Нет, не хочется. Он порвет с Мирой. Но он должен пощадить ее самолюбие, поскольку она была для него всегда желанной и имела даже меньший опыт с мужчинами, нежели он — с женщинами. Ну а затем, когда она скроется за горизонтом его жизни, он, наверно, будет брать уроки тенниса, о которых столько мечтал…

(Эдди всегда казался бодрым и веселым во время занятий физкультурой) 

…а может, запишется играть в пул в отеле «Плаза», к чему призывал рекламный ролик.

(Эдди любит игровые виды) 

…не говоря уже о клубе здоровья, открывшемся на 3-й Авеню по дороге в гараж…

(Эдди быстро бегает он быстро бегает когда вас нет быстро бегает когда нет никого рядом кто может напомнить ему что он хрупкий и я вижу по его лицу миссис Каспбрак что он знает даже в его девятилетнем возрасте он знает что самое большое счастье в мире когда можешь бежать куда хочешь не пытайтесь ему запрещать миссис Каспбрак не запрещайте ему БЕГАТЬ). 

В конце концов он женился на Мире: возобладали трезвый расчет и привязанность. Твой дом там, куда ты должен идти и где тебя ожидает цепь. О, он должен одолеть призрак матери! Это сложно, но он уверен, что способен на многое, когда это необходимо. В конце концов именно Мира толкнула чашку весов к его независимости. Мира окутала его заботой, пригвоздила участием, связала приязнью. Мира, как и его мать, приблизила финал, неизбежность которого была заложена в характере Эдди: он был более хрупок, поскольку однажды заподозрил, что не хрупок вовсе; Эдди нуждался в защите от смутного сознания собственной храбрости.

В дождливые дни Мира обычно вынимала из пластикового пакета в стенном шкафу галоши и ставила их у вешалки перед дверью. Рядом с его тарелкой с гренками без масла стояло блюдо, на первый взгляд казавшееся многокрасочной подслащенной детской кашей; при ближайшем рассмотрении оно обнаруживало целый спектр витаминов (большая часть которых находилась теперь в аптечке Эдди). Мира понимала его как мать и не оставляла ему никаких шансов. В юношеском возрасте, еще не женатый, Эдди уходил из дому трижды и трижды возвращался. Затем, через четыре года после смерти матери в передней ее квартиры в Куинсе, когда ее тело подперло дверь так плотно, что парни из «скорой» (вызванные жильцами нижних этажей, услышавшими чудовищный грохот при падении тела покойной миссис Каспбрак) вынуждены были выбить филенку в двери между кухней и подсобкой, он вернулся домой в четвертый и последний раз. По крайней мере, ему казалось, что это последний. Мира завлекла его фатальным, гипнотизирующим змеиным взглядом понимания. «Снова домой, теперь навсегда,  — думалось ему. — Но может быть, я не прав,  — думалось. — Может быть, это не дом и никогда им не был; может быть, дом там, куда приходишь ночевать, дом — место, где узнаешь любую вещь в темноте». 

Он беспомощно дернулся, будто вышел в дождь без галош и подхватил сильный насморк.

— Эдди, пожа-а-а-луйста! 

Мира снова заплакала. Слезы были ее последним оплотом — совсем как у его матери: тихое парализующее оружие, превращающее фатальный звон доспехов в кротость и нежность.

Не то чтобы он всерьез вооружался — грозный вид ему вовсе не шел.

Слезы для его матери были не только обороной; с их помощью она нападала. Мира, правда, редко пользовалась слезами столь бессовестно… но так или иначе, Эдди полагал, что Мира решилась использовать это оружие… и небезуспешно.

Этого он не мог допустить. Слишком легко себе представить, как одиноко ему покажется в кресле поезда, идущего на север, к Бостону, сквозь тьму, с чемоданом на сетке над головой, с аптечкой между ног и со страхом в груди. Слишком легко пожалеть себя и позволить Мире провести его наверх и проявить любовь к нему с аспирином и спиртовым растиранием. И уложить его в постель, где они будут (или не будут) заниматься любовью.

Но он обещал. Дал клятву. 

— Мира, слушай сюда, — произнес он намеренно сухим, невыразительным голосом.

На него глядели два широко раскрытых мокрых глаза. Как-то все же надо объяснить ей звонок Хэнлона и что его, Эдди, ждут.

Однако совершенно неожиданно с его губ слетело нечто, имеющее — для жены, естественно — значительно больший смысл.

— С утра первым делом сходишь в офис. Поговоришь с Филом. Объяснишь, что мне срочно надо было ехать, затем поедешь к Пачино…

— Эдди, я не смогу! — запричитала она. — Это же звезда! Я могу заблудиться, а он раскричится на меня, я знаю, он обязательно раскричится, они все кричат, когда водитель собьется с дороги… и я… и я расплачусь… и может случиться… Эдди… Эдди, ты должен остаться дома!

— Прекрати ради Бога! 

Она отпрянула, обиженная. Несмотря на то, что Эдди прихватил аспиратор, не видно было, чтобы он собирался использовать его. Эта слабость может обернуться против него.

«Господи Боже, если Ты есть, поверь мне — я вовсе не хочу причинять вреда Мире. У меня нет намерения бить ее, даже ругаться с ней. Просто я дал клятву, мы все поклялись на крови, Господи, помоги мне сделать это…» 

— Не кричи на меня, Эдди, я теряюсь, — прошептала она.

— Мира, я сам ненавижу, когда должен делать это, — отчеканил он; жена вздрогнула.

«Ну вот, Эдди, ты опять задел ее. А теперь почему бы тебе не погонять ее по комнате?» 

Вдруг — вероятно при мысли «погонять»  — ему представилось лицо Генри Бауэрса — впервые за эти годы, и это отнюдь не принесло спокойствия. Напротив. Он на секунду зажмурился.

— Ты не заблудишься, и он не накричит на тебя. Мистер Пачино — понятливый джентльмен. — Эдди в жизни не возил Пачино, но его вполне удовлетворяло, что по крайней мере половина из сказанного Мире звучит правдиво. Бытовало мнение, что практически все знаменитости имели дурные наклонности, но Эдди вполне достаточно покатал их на своем веку, чтобы видеть, что это не так. Были, конечно, исключения, и в большинстве случаев совершенно непотребные. Он горячо надеялся, что Пачино не окажется в их числе.

— Не может быть, — недоверчиво протянула Мира.

— Может. Он такой.

— Откуда ты знаешь?

— Деметриос дважды или трижды отвозил его на Манхаттан, — без запинки протараторил Эдди. — Он говорил, что мистер Пачино расплачивается пятидесятидолларовой купюрой.

— Пусть это будет даже пятьдесят центов, лишь бы он не кричал на меня.

— Мира, это как раз-два-три. Раз — ты подъезжаешь завтра в семь к Сент-Риджису и везешь его к «ABC». Там перезаписывают последний акт пьесы, где он занят — не помню, как называется. Два — около одиннадцати забираешь его обратно в Сент-Риджис. Три — возвращаешься в гараж и ставишь машину.

— И это все?

— Все. Ты можешь проделать это стоя на голове, Марти

Обычно ей доставляло удовольствие, когда он звал ее так, но на этот раз она лишь коротко взглянула на него с болью и какой-то детской серьезностью.

— А вдруг ему захочется пообедать не в отеле? Или выпить? Потанцевать?

— Вряд ли, но если захочет — свози. А если он выразит желание остаться где-нибудь на ночь, позвони Филу Томасу по радиотелефону после полуночи. Он пришлет тебе замену. Я как-то попал в ситуацию, когда никак не мог отделаться от клиента, и два парня с подмены были больны, а Деметриос в отпуску и еще один имел твердый заказ. Но ты-то, конечно, проснешься утром в своей постельке, Марти. Я абсолютно в этом уверен.

Жена не отреагировала на последнюю фразу, произнесенную игривым тоном.

Он закашлялся и наклонился вперед, уперев локти в колени. «Не сиди в такой позе,  — немедленно принялся нашептывать призрак матери. — Эдди, ты портишь осанку; твоя поза затрудняет работу легких. У тебя очень слабые легкие…» 

Он инстинктивно выпрямился.

— Я надеюсь, что это единственный случай, когда мне придется вести машину, — почти простонала она. — За эти два года я превратилась в такую лошадь,  и все платья так ужасно сидят  на мне…

— Один-единственный раз, уверяю тебя.

— Кто звонил тебе, Эдди?

Все. Окончен бал, погасли свечи. И не надо искать ответ на этот сакраментальный вопрос — с улицы уже донесся гудок заказанного такси. Эдди почувствовал облегчение. Они минут пятнадцать проговорили о Пачино вместо Дерри с Майком Хэнлоном, Генри Бауэрсом и всем остальным. Вот и прекрасно. Ему совершенно не хотелось говорить об этом. А теперь и не надо.

— За мной приехали, — встал Эдди.

Жена поднялась так стремительно, что наступила на подол ночной рубашки и чуть не упала. Эдди поддержал ее, даже не успев усомниться в разумности: все же лишние сто фунтов.

И вновь было пущено в ход последнее средство: слезы.

— Эдди, ты должен  сказать мне.

— Я не могу. Нет времени.

— У тебя никогда не хватало его на меня, Эдди.

— Сейчас точно нет. Совершенно. Я годами даже не вспоминал об этом. Человек, который звонил, был — и есть — мой старый друг. Он…

— Ты заболеешь, — переключилась она, сопровождая его до прихожей. — Я знаю, это может случиться в любой момент. Позволь мне поехать с тобой, Эдди, я смогу позаботиться о тебе, а Пачино возьмет другое такси, это ведь не убьет его, верно? — Голос Миры окреп, в нем появились нотки неистовства, и, к ужасу Эдди, он вновь стал напоминать ему голос его матери — в последние месяцы перед смертью. (Он даже представил ее — старую, необъятную и безумствующую.) — Я буду растирать тебе поясницу и прослежу, чтобы ты вовремя принимал порошки… Я… буду помогать тебе… и не буду докучать, если тебе не захочется мне всего рассказывать… Эдди… Эдди, ну пожалуйста, не уходи! Пожа-а-а-луйста! 

Он широкими шагами покрывал расстояние до входной двери, наклонив голову, вслепую, будто шел против сильнейшего ветра. В груди снова захрипело. Когда он поднял сумки, каждая весила не меньше центнера. Он почувствовал прикосновение ее пухлых розовых рук-поросят, осторожное, участливое, трогательное в своей беспомощности; в ее попытках совратить его тихими своими слезами, вернуть его уже сквозила безнадежность.

«И не подумаю делать это!»  — билась у него отчаянная мысль. Приступ астмы был сильным, сильнее, чем когда-либо с детской поры. Он приближался к дверной ручке, которая уплывала куда-то в безбрежную темноту…

— …Если ты останешься, я приготовлю кофейный торт со взбитыми сливками, — бубнила она сзади. — У нас есть жареная кукуруза… На обед я приготовлю твою любимую индейку… Или даже могу на завтрак, если ты захочешь… Прямо сейчас… с подливкой из гусиной печени… Эдди, пожа-а-луйста, не пугай меня, мне и так плохо… 

Она ухватила его за воротник и потянула назад подобно копу, хватающему подозрительного типа, пытающегося убежать. В последнем усилии Эдди рванулся… и когда практически не осталось сил сопротивляться, хватка ослабла.

Она застонала с безысходной тоской.

Пальцы Эдди нащупали дверную ручку — и какой же блаженно холодной она оказалась! Он открыл дверь и сразу увидел стоящее такси — посланника страны Здравого Смысла. Необычайно яркими казались в тихой и ясной ночи звезды.

Он обернулся к Мире; в горле хрипело и свистело на все лады.

— Ты должна понять, что мне этого вовсе не хочется, — как можно убедительнее выговорил он. — Будь у меня какой-то выбор — я не уехал бы. Пожалуйста, пойми это, Марти. Я уезжаю, но вернусь. — О, уж это-то была явная ложь, он почувствовал.

— Когда? Сколько тебя ждать?

— Через неделю, может быть, или дней через десять, вряд ли больше.

— Неделя! — выкрикнула она, прижав руки к груди как дива в паршивой опере. — Неделя! Десять дней! Пожалуйста, Эдди! Пожаа-а-а-… 

— Марти, прекрати. Окэй? Завязывай.

Как ни странно, это возымело действие; она застыла и лишь буравила его взглядом мокрых коровьих глаз, и читалась в них не злость на мужа, а бездонный испуг. Возможно, впервые за все время, что они знали друг друга, ему пришло в голову, как же безопасно было любить ее. Наверно, так показалось оттого, что он уезжал. Он впервые подумал об этом. И… не предположительно  — он знал,  что это так. Как если бы оценивал это, находясь в другом измерении.

Хорошо ли это его открытие? Хорошо ли, несмотря на ее ясное сходство с матерью, несмотря на ее привычку есть в постели, уставясь при этом на Хардкасла или Маккормика на экране телевизора, несмотря на крошки, которые оказывались рассыпанными по всей постели, — явный недостаток воспитания; может быть, она понимала и прощала ему многое, потому что ее собственные слабости «лежали в холодильнике»?..

Так ли это?..

Могло ли такое быть?..

С грузом таких беспорядочных мыслей он уезжал, не пытаясь разобраться, с чьей точки зрения рассуждает в каждый конкретный момент — сына, мужа или любовника…

Он уезжал, и тут новая мысль, новая вероятность оглушила его будто огромная черная птица своим крылом: могла ли Мира оказаться напуганной больше,  чем он сам? А его мать — могла?

И в подсознании возник, воскрес Дерри, взметнулся зловещими искрами фейерверка. Вспомнилась обувная лавка на Сентер-стрит, куда однажды — в пяти- или шестилетнем возрасте — его взяла с собой мать, наказав «сидеть тихо и быть хорошим мальчиком», пока она купит пару белых туфель. И он был хорошим и сидел тихо, пока мать беседовала с мистером Гардинером, одним из продавцов, но ему было всего лишь пять (или шесть), и когда мать отвергла третью пару туфель, Эдди заскучал и побрел в дальний угол, где некое сооружение привлекло его внимание. Сначала ему показалось, что это упаковочная коробка. Подойдя ближе, он решил, что это ящик, но самый диковинный из всех, что ему доводилось видеть. Он был очень узкий, а его полированная поверхность блестела инкрустациями. К тому же Эдди ни разу в жизни не видел ящика со ступеньками, а у этого были сразу три! Подойдя вплотную к этому необыкновенному ящику, он обнаружил со стороны днища вырез, сбоку кнопку, а сверху — какая прелесть! — нечто похожее на объектив фильмоскопа.

Эдди обошел вокруг ящика и увидел надпись. Все же, наверное, ему было шесть, потому что он смог прочесть ее, медленно произнося про себя каждое слово:

ХОТИТЕ УЗНАТЬ, ВПОРУ ЛИ ВАМ ОБУВЬ? ПРОВЕРЬТЕ ЗДЕСЬ!

Он вновь обошел ящик, преодолел три ступеньки к платформе и поставил свою ногу напротив отверстия этого обувного «контролера». Была ли обувь ему впору?  Эдди не знал, но ему безумно хотелось «проверить».  Сунув лицо в защитную маску, он нажал кнопку. По глазам ударил зеленый огонь. Рот Эдди непроизвольно открылся. Он видел, как плыла нога внутри ботинка, заполнявшегося зеленым дымом. Мальчик пошевелил пальцами — да, это были действительно его пальцы. Чуть позже он осознал, что там не только пальцы, но и… кости?!  Ну да, кости его ступни!  Он скрестил большой палец с его соседом (застраховаться от наваждения), и эти кости — жуткие, неестественно-зеленые — повторили его движение. Он видел…

В этот момент вскрикнула его мать; этот панический возглас прорезал тишину обувной лавки подобно серпу жницы или пожарному колоколу. Это был «трубный глас». Эдди с испуганным лицом отшатнулся от объектива и увидел, что мать несется к нему через всю лавку на негнущихся ногах и с развевающимся позади платьем. Ногой она отшвырнула стул и одну из измерительных штуковин, которые так развеселили его. Она тяжело дышала как загнанная лошадь. Рот превратился в огромное розовое «О». Все, кто был в лавке, повернулись в их сторону.

«Эдди, слезай оттуда! Слезь немедленно! Ты заработаешь рак от этих машин! Слезай, Эдди! Эдди-и-и…» 

Он слезал как ошпаренный. Но в панике совершенно забыл о ступеньках. И когда пятки потеряли опору, он стал заваливаться назад, беспомощно размахивая руками. И еще, кажется, он подумал тогда: «Я падаю! Я понимаю, что упаду и ударюсь головой! Черт возьми!..»  Разве не его была эта мысль — о самосохранении. Или она все же была инспирирована его матерью? Думал ли он? Пытался ли он думать сам?..

…Он не упал тогда. Мать подскочила вовремя и поймала его. Он ударился в слезы, но не упал… На них смотрели. Он помнил это. Он помнил, как мистер Гардинер поднял эту штуку и проверил, не сломалась ли она, а другой продавец поставил упавший стул, взмахнул руками с деланным негодованием и вновь нацепил маску безразличия. Помнил он мокрую щеку матери и ее жаркое неровное дыхание. И слова, что она шептала ему на ухо: «Не смей никогда этого делать! Никогда-никогда-никогда…»  Если мать была чем-то расстроена, она начинала повторять одно и то же. Повторяться она начала годом раньше, когда обнаружила, что няня как-то в жаркий летний полдень повела Эдди на пруд в Дерри-парк. Это происходило в начале 50-х, когда еще только заговорили о полиомиелите, позже ставшем притчей во языцех. Она вытянула его из пруда, повторяя при этом, что он «не должен этого делать никогда-никогда-никогда». И ребята вокруг взирали на это с такими лицами, как позже продавцы в обувном магазине, и грудь матери так же ходила ходуном.

Мать вытащила его из лавки, выкрикивая на ходу, что она «привлечет их всех к суду, если с мальчиком что-нибудь случится». Рыдания Эдди не утихали все оставшееся утро, и в тот день ему хуже дышалось. И ночью он заснул не сразу, пытаясь представить себе «рак», и что будет, если он еще хуже полиомиелита, и как он убивает, как долго это длится и как больно бывает перед смертью. Еще он вообразил, что после этого он точно будет гореть в геене огненной…

Он знал, что угроза была серьезной.

Он знал, что она была расстроена.

Напугана…

— Марти, — произнес он через пропасть лет, — ты не поцелуешь меня?

Жена с готовностью сжала его в объятиях — так, что хрустнули кости поясницы. «Если придется тонуть,  — подумалось ему, — она вытянет нас обоих». 

— Не бойся, — шепнул Эдди на ухо жене.

— Мне будет так одиноко,  — причитала она.

— Я знаю, — сказал он, с удовлетворением признавая, что, несмотря на ее звериные объятия, дышать стало легче, и свист в груди сошел на нет. — Я знаю, Марти.

Шофер такси просигналил вторично.

— Ты позвонишь? — робко спросила она.

— Если смогу.

— Эдди, пожалуйста, скажи что случилось?

«А если сказать?» 

(«Марти, ночью мне позвонил Майк Хэнлон, и мы некоторое время беседовали, в двух словах это выглядит так: «Это опять началось, — сказал Майк. — Ты приедешь?» И меня бросило в жар, Марти, но аспирин тут не поможет, у меня участилось дыхание, но я не смог использовать этот чертов аспиратор, потому что дело не в груди и не в легких. Я вернусь, Марти, если смогу, но чувствую себя теперь как человек перед спуском в ствол старой шахты, прощающийся с дневным светом».)

«Да уж пожалуй! Это вернуло бы ей спокойствие, куда там!»

— Нет, — сказал он вслух. — Думаю, что не могу.

И не дожидаясь, когда она (или мать!) как-либо возразит или попытается его остановить, он широкими шагами пошел к такси, наращивая темп. К машине он чуть не подбежал.

Мира все еще стояла в дверном проеме, когда такси вышло на улицу и устремилось к городу, — большая темная тень женщины на фоне их светлого дома. Он помахал ей и подумал, что она теперь ответно машет.

— Куда собрался на ночь глядя, приятель? — подмигнул ему шофер.

— К Пенн-Стейшен, — потянулся за аспиратором Эдди. Куда бы он ни направлялся, астма обнаруживала свое присутствие атакой на бронхи. Он чувствовал себя… неплохо чувствовал, правда, хуже, чем четыре часа назад, когда его напугал парень, уронивший посреди дороги папку и взглянувший в его сторону с легким предчувствием опасности.

«Я здесь, Эдди!  — довольно вещала астма. — Я вернулась, и черт меня побери, если я не могу убить тебя! Почему нет? Я ведь иногда делаю это — ты знаешь! И что я так долго вожусь с тобой!» 

Грудь Эдди напряженно вздымалась. Он нащупал аспиратор, вынул его, вставил в рот и нажал на клапан. Вот он уже в «Амтрэке», с трепетом ожидает действия препарата и углубляется в мечту, которая его притягивает. Мечту? Ах Боже, если б так. Память — кусок прошлого — обладает такой притягательной силой. Тут и зеленое свечение аппарата из обувной лавки, и отвратительный прокаженный, преследующий зовущего на помощь мальчика по имени Эдди Каспбрак…

(он неплохо бегает, говорил инструктор Блэк его матери и он очень быстро убегал от этой заразы, преследовавшей его по пятам) 

…в этом сне, где ему было одиннадцать лет, и он почуял запах смерти, и кто-то зажег спичку, а он взглянул вниз и увидел разлагающееся лицо парнишки по имени Патрик Хокстеттер, исчезнувшего в июле 1958, и черви, ползущие из щек и ушей Патрика, и этот отравленный, мерзкий смрад изнутри тела; а поодаль лежали две книжки из школьной библиотеки: «Атлас автомобильных дорог»  и «Наша Америка»  — обе в плачевном состоянии, полностью размокшие, разбухшие и покрытые плесенью. Эдди открыл рот, чтобы закричать, но шершавые пальцы покойника сомкнулись на его щеке, вцепились в рот и… он проснулся — не в канализации Дерри, а на сиденье «Амтрэк», в голове поезда, пересекающего при свете большой белой луны Род-Айленд.

Пассажир напротив, видимо, уже некоторое время боролся с искушением и наконец спросил:

— У вас все в порядке, сэр?

— О да, — вздохнул Эдди. — Мне просто приснился дурной сон. Это все астма.

Пассажир кивнул и закрылся газетой: мать называла ее «Джу-Йорк Таймс»[12].

Эдди выглянул в окно. Спящий ландшафт освещался лишь яркой луной. Изредка мелькали дома, реже группами, но лишь в единицах были огни — карикатурно-маленькие и слабые в сравнении с луной.

«Ему казалось, что он говорит с луной,  — вспомнилось вдруг. — Генри Бауэрс. Боже, он же был лунатиком».  Он размышлял, где теперь Генри Бауэрс? В тюрьме? Мертв? Или дрейфует где-нибудь по центру страны как неизлечимый вирус, занимаясь рэкетом с часу до четырех ночи — во время самого глубокого сна — или убивая запоздалых прохожих с единственной целью переложить их деньги в свой кошелек?

Возможно, все возможно… А может, он в сумасшедшем доме? Глядит на луну в ожидании полнолуния? Беседует с ней, слушает ее и слышит — что хочет услышать? Эдди заключил, что последнее наиболее вероятно.

«Ну вот я и вспомнил детство,  — вздрогнув, подумал Эдди. — И школьные каникулы в том бестолковом и унылом 1958.  — Эдди ощутил, что теперь может восстановить в памяти едва ли не любой эпизод того лета, но отнюдь не был уверен, что ему этого хочется. — О Господи, если б возможно было никогда к этому не возвращаться!» 

Он прислонился лбом к грязному оконному стеклу с забытым в руке аспиратором, наблюдая ночь, сквозь которую шел поезд…

«…на север, — думал Эдди. — Нет, не на север. И не поезд. Это машина времени, и везет она не на север, а в прошлое. В давно прошедшее…» 

Ему показалось, что он слышит бормотанье луны. Сжав аспиратор так, что пальцы побелели, Эдди прикрыл глаза, почувствовав, как внезапно закружилась голова…

5

Беверли Роган получает взбучку 

Том почти заснул, когда раздался этот телефонный звонок. Он еще боролся со сном, потянувшись к аппарату, но наткнулся на грудь Беверли, придавившую его к подушке, и понял, что она сама снимет трубку. Откинувшись на подушку, он тупо удивился, кто мог трезвонить в столь поздний час по их незарегистрированному номеру. Он услышал приветственный возглас Беверли и опять провалился в полудрему: до этого звонка он заложил три шестиочковых броска и был вконец измучен.

Тем временем острое и изумленное «что-о-о?» Беверли проникло в его ухо кусочками льда, и он открыл глаза. Попытался сесть, но телефонный шнур впился в его толстую шею.

— Сними-ка с меня эту хреновину, Беверли, — буркнул он, и она быстро обошла кровать, держа шнур в вытянутой руке. Медно-рыжие волосы спадали по ночнушке почти до талии. Волосы распутницы. Она даже не взглянула на Тома, и Рогану это не понравилось. Он сел. Начиналась головная боль. Дьявол, возможно, она уже была, но когда спишь — не чувствуешь.

Он решил пойти помочиться, что хотел сделать уже часа три назад; надо брать другое пиво или придумать что-то от похмелья…

Проходя через спальню к лестнице, мужчина в белых боксерских трусах, раздувшихся как паруса под изрядным брюхом, с ручищами как два горбыля (он больше был похож на докера, нежели на президента и генерального менеджера «Беверли Фэшнс»), бросил взгляд через плечо на жену и в сердцах крикнул:

— Если это идиотка Лесли — скажи ей, чтобы заткнулась и дала нам спать!

Беверли коротко взглянула на него и отрицательно помотала головой, мол, это не Лесли, опять уставившись на трубку. Том почувствовал, как напряглись шейные мускулы. Будто его уволили. Уволен Миледи. Моей-хреновой-леди. Дело пахло керосином. Может статься, Беверли необходимо освежить память насчет того, кто в доме хозяин. Очень возможно. Иногда она забывала. И медленно усваивала.

Том спустился и не торопясь прошелся через холл на кухню, рассеянно пощелкивая резинкой от трусов. Открыл холодильник. Его рука не нашарила там ничего более алкогольного, нежели голубое блюдо с остатками лапши «Романофф». Пивом и не пахло. Даже кувшин, оставленный в заначке (как двадцатидолларовый билет, засунутый за обложку водительского удостоверения), был пуст. Игра закончена. «Уайт-Сокс» проиграли. Стадо ослов.

Взгляд Тома дрейфовал по рядам пустой посуды в кухонном баре. Через минуту он уже выливал остатки виски на последний кубик льда. Проделав эту операцию, он зашаркал обратно к лестнице с сильным подозрением, что напрашивается на большую неприятность, нежели головная боль. Взглянув на стрелки часов с античным маятником, он осознал, что полночь уже миновала. Это была не та информация, от которой у него улучшилось самочувствие. Отнюдь.

Неторопливо отсчитывая ступеньки, он думал, как же велика нагрузка на сердце. Стук собственного мотора, отдающийся в ушах, запястьях, груди нервировал его. В подобных случаях ему казалось, что внутри у него не насос, работающий в режиме «впуск-выпуск», а огромный циферблат со стрелкой, которую «зашкаливает» в красной зоне. Эта чертовщина ему не по душе. Что ему нужно, так это крепкий сон по ночам.

Но этот кусок дерьма, что назывался его женой, все еще трепался по телефону.

— Я понимаю, Майк… да… да… я знаю, но…

Длинная пауза.

— …Билл Денборо?  — воскликнула она; ее голос вошел в ухо Тома как сверло.

Он стоял в дверях спальни, восстанавливая дыхание. Колокола уже не отдавались в ушах низким «бум». Стрелка вернулась из красной зоны в нормальный режим. Усилием воли Том стер ее из воображения.

О, ради всего святого, мужик он или нет? Конечно, мужик, и не какой-нибудь там задохлик, а крупный, статный. «Молоток», в общем. И если она об этом забыла, то самое время напомнить. Поучить малость.

На что он и настроился, но, раскинув мозгами, помедлил, прислушиваясь к разговору, без особой, впрочем, заботы о том, кому она говорит и что, лишь вслушиваясь в модуляции голоса. И почувствовал, как его охватывает привычная старая тупая злоба.

Том впервые встретил Беверли в одном из баров в центре Чикаго четыре года назад. Они быстро нашли общий язык, поскольку работали в одном здании — «Стандард Брэндс Билдинг» — и имели там общих знакомых. Том служил на двадцать четвертом этаже — «Ким и Лэндри. Связи с общественностью». Беверли Марш была помощником дизайнера на двенадцатом, в «Дилия Фэшнс». Сама Дилия, имевшая некоторый вес на Среднем Западе, ориентировалась на молодежную моду. Юбки, блузки, шали и широкие брюки спортивного типа конструировались, по словам Дилии, «молодежной бригадой», а Том называл их «главными мастерскими». Том Роган быстренько уяснил для себя два основных качества Беверли: она была неистребимо женственна и болезненно уязвима. Менее чем через месяц он открыл и третье: она была безусловно талантлива. Безумно талантлива. В эскизах ее платьев и блузок легко угадывалась машина для добывания денег с почти безграничным потенциалом.

«Нет, конечно же, она не для мастерских,  — думал Роган про себя (по крайней мере тогда). — Ничего легковесного, никаких сниженных цен и идиотских экспозиций где-то на задворках между принадлежностями для наркоманов и расхожими майками с названиями рок-групп. Эту ерунду оставим скороспелкам». 

Он успел многое узнать о Беверли, прежде чем она догадалась, что интересует его. А именно это ему и было нужно. Всю жизнь он искал нечто наподобие Беверли Марш и когда нашел — развил поистине скорость льва, преследующего антилопу. По ее внешнему виду, однако, нельзя было с ходу раскусить ее уязвимость — Беверли представала пышной, но удивительно тонкой и ладно скроенной женщиной. И хотя, наверное, бывали бедра и пошире, но уж попка была что надо, а от грудей Бев Том просто глаз не мог оторвать. Том Роган был завзятым ценителем женской груди. При этом он предпочитал высоких девушек, а у них, как правило, груди были практически неприметны. Девушки носили тонкие блузки, и просвечивавшие сквозь ткань соски доводили Тома до белого каления. Однако когда блузки стаскивались, обнаруживалось, что ничего привлекательного в этих сосках нет; более того, они напоминают набалдашники на чертежном бюро. «Пара горстей песка», — говаривал его товарищ по комнате в колледже. Убедившись в его гомосексуальных наклонностях, Том стал избегать его…

Ну а Беверли смотрелась прекрасно — взрывоопасное тело и пышная копна вьющихся рыжих волос. И все же она была всего лишь слабой женщиной…

Слабой, несмотря ни на что. Тому казалось, что она излучает радиосигналы, которые может принять только он. Бросалось в глаза, как много она курит (и впоследствии он почти излечил ее от этого), как беспокойны ее глаза, редко встречавшиеся с глазами партнера по беседе (они только касались и тут же отпрыгивали в сторону), как она потирает локти, нервничая, как безжалостно коротко подстрижены ногти на в общем-то ухоженных руках. При первой их встрече именно на это сразу обратил внимание Том. Она подняла бокал с белым вином, он посмотрел на ее ногти и подумал: «Грызет она их, что ли?» 

Львы не люди, им некогда размышлять — достаточно видеть. И когда антилопы пыльной тропинкой бегут от водопоя, львы просто наблюдают, кто не вписывается — по причине хромоты, медлительности или же просто притупления бдительности. Бывает и такое, что сразу несколько антилоп (как, собственно, и несколько женщин) хотят оказаться пойманными.

Посторонний звук отвлек Тома от размышлений: она зажгла спичку и закурила.

Опять накатила тупая злоба. По желудку растекалось что-то неприятно горячее. Курит. Она курит. После того, как прошла специальную подготовку по этому предмету у Тома Рогана. Значит, снова взялась. Плохо усваивает. Ну что же, тем лучше: учитель из него неплохой.

— Да, — тем временем говорила она. — Угу. Хорошо. Да… — вот она замолчала, вслушиваясь, и вдруг издала натянутый смешок с хрипотцой; этого Том раньше не замечал. — Значит, попрошу тебя вот о чем: во-первых, сними мне комнату, во-вторых, молись за меня. Да. Окэй… Угу… я тоже. Спокойной ночи.

Когда вошел Том, она клала трубку на рычаг, предупреждая таким образом его намерение заставить ее сделать это СРАЗУ ЖЕ.  Но взглянув на нее, он решил промолчать. Он видел ее в таком или похожем состоянии и раньше, но не более двух-трех раз. Однажды перед их первым большим показом, еще раз перед первой частной презентацией для государственных заказчиков, и еще раз в Нью-Йорке перед приездом на Международную Комиссию по дизайну.

Беверли меряла спальню крупными шагами с прилипшей к телу белой кружевной ночнушкой и зажатой в зубах сигаретой (Бог свидетель, как же он ненавидел жену в эти моменты: она походила на шлюху), оставляя за собой тонкий шлейф дыма подобно тепловозной трубе.

Остановило Тома именно выражение ее лица, заморозившее в его глотке готовую сорваться с губ ругань. Сердце Тома вновь сбилось с ритма, и он вздрогнул, убеждая себя, что это не от испуга, а от неожиданности обнаружить ее в таком состоянии.

Беверли была из разряда женщин, работающих на износ. Те три случая, что смог припомнить Том, касались ее карьеры, и тогда она представала совершенно другой — не той, которую он хорошо знал. Этой другой было совершенно насрать на излучаемые им волны раздражения и тупой злобы. Эта другая Беверли в стрессовых ситуациях становилась решительной без всяких признаков уязвимости и непредсказуемо бесстрашной.

На щеках жены играл румянец. Взгляд широко раскрытых глаз метал искры, сна не было ни в одном глазу. Волосы вздымались и рассыпались по плечам. А… что это она делает? Да нет, вы только посмотрите, что  она творит! Она же… достает из стенного шкафа чемодан. Чемодан?  О Боже, ну конечно…

«Закажи мне комнату и молись…» 

Вот как, значит ей нужен номер в отеле, но уж это вряд ли в обозримом будущем, во всяком случае на ближайшие три-четыре дня крошка Беверли Роган намерена остаться дома.

А вот хорошая молитва действительно пригодится, поскольку со всем этим пора заканчивать… Вот она бросает чемодан на пол у кровати и идет к комоду. Открывает верхний ящик, выуживает оттуда две пары обычных джинсов и одну — вельветовых. Сует в чемодан, возвращается; за ней тащится шлейф табачного дыма. Достает свитер, несколько теннисок, старую блузку, в которой выглядит так глупо, что стесняется носить… Вряд ли ей звонил жгучий брюнет. Наверняка какой-нибудь захудалый тупица из Джеки-Кеннеди-Хайянниспорта… Пригласил на уикэнд.

Не то чтобы его сильно беспокоил этот ночной звонок неизвестно от кого или что она засобиралась, хотя ей никуда не надо было ехать. Не эти проблемы гвоздем вколачивались в его мозг — тупо и болезненно от излишества пива и недосыпа.

Все дело было в сигарете.

Предполагалось, что она бросила курить. Но не выдержала — свидетельство тому торчит теперь у нее изо рта. И поскольку она все еще не замечала присутствия мужа, он насладился воспоминаниями о двух ночах, когда она всецело была в его власти.

— Я не хочу, чтобы ты курила в моем присутствии,  — внушал он ей по приезде домой после вечеринки в Лейк-Форесте. В октябре — вот когда это было. — Пойми: это чертовски нервирует. И неважно, в гостях мы или в конторе. Такое впечатление, будто ты жуешь что-то вместе с соплями. 

Том ожидал, что его отповедь вызовет у Беверли хотя бы искру протеста, но она лишь смотрела на него — робко и извинительно.

— Хорошо, Том. Забудем об этом,  — сказала она мягко и покорно.

Она бросила. Том, вспоминая эту ночь, каждый раз приходил в прекрасное расположение духа.

Но через несколько недель они выходили вечером из кино, и Беверли, не задумываясь, закурила в вестибюле, продолжая выпускать клубы дыма, пока они проходили через автостоянку к своей машине. Вечер был ноябрьский, и ветер с маниакальной настойчивостью проникал во все дырки, заставляя плотнее запахивать одежду. Том еще припоминал, что с озера потянуло рыбой и еще чем-то смутным. Он сделал вид, что не обращает внимания, как она закурила. Даже открыл ей дверь и помог забраться в автомобиль. Он обошел машину, закрыл свою собственную дверь и требовательно произнес:

— Бев?! 

Вынув сигарету изо рта, она повернулась к нему с вопросительным выражением, и тут он неплохо приложился: его тяжелая ладонь прошлась по ее щеке так, что он ощутил покалывание в пальцах, а голова Беверли откинулась назад. Глаза у нее округлились от удивления и боли… и чего-то еще, рука потянулась к месту пощечины, будто исследуя нанесенный ущерб. Она вскрикнула:

— О-о-о! Том?! 

Он, прищурившись, наблюдал и жестко ухмылялся, всецело поглощенный ожиданием реакции. Его член в этот момент вытянулся в струнку, но Том не обращал на это внимания. Это позже. Теперь экзамен. Он попытался встать на ее позицию и определить третью составляющую на ее лице. Так. Сначала удивление. Потом боль. Затем…

(ностальгия) 

…поиски в памяти и… озарение. На один миг. Но если она и оценила это, на лице ее это никак не отразилось. Теперь дальше. Представим себе, что она может ответить. Это казалось Тому таким же легким, как произнести свое собственное имя.

Могло быть: «Ты сукин сын!» 

Могло быть: «Дома разберемся». 

Могло быть: «Ты ударил меня, Том». 

Но она лишь посмотрела на него как раненая газель.

— Почему ты сделал это?  — Она попыталась сказать что-то еще, но не смогла и расплакалась.

— Брось это. 

— Что? Что, Том?  — Макияж сбегал по лицу грязными дорожками. Ему было наплевать. Его интересовала лишь реакция. Это было мерзко, но возбуждало его. Сучонка. Но чертовски сексуальная.

— Сигарету. Выбрось ее. 

Наконец до нее дошло. Она ощутила свою вину.

— У меня из головы вылетело!  — вскрикнула она. — Я больше не буду! 

— Выбрось, Бев, иначе опять нарвешься. 

Она подняла стекло и выбросила. Затем обернулась к мужу с бледным и перепуганным лицом сирены.

— Ты не можешь… не должен бить меня. Это скверно отразится на… наших… отношениях.  — Напрасно она пыталась найти верный тон; у нее не выходило. Том был в машине с ребенком, страстным и дьявольски сексуальным, но ребенком.

— Можешь и должен — два разных понятия, малышка,  — откликнулся Том, стараясь говорить спокойно, хотя внутри у него все кипело. — И я единственный, кто решит, чему быть в наших взаимоотношениях, а чему не бывать. Если тебя это устраивает — прекрасно. Если нет — ты свободна как муха в полете. И я не стану тебя задерживать. Могу наградить пинком в зад, но удерживать не стану. У нас свободная страна. Я понятно объяснил? 

— Да, ты сказал достаточно,  — прошептала она, и он ударил ее вновь, уже сильнее, потому что никакой девке не может быть позволено возражать Тому Рогану. А она вообразила себя английской королевой.

Беверли ударилась щекой о приборную панель. Рука ее автоматически нашаривала дверную ручку, но вскоре безвольно упала. Она забилась в угол как кролик, прикрыв рот, с запавшими, мокрыми, испуганными глазами. Том коротко взглянул на нее, вылез и обошел автомобиль. Промозглый ноябрьский ветер хлестнул по груди. Он открыл пассажирскую дверь.

— Ты хотела выйти, Бев? Я видел, ты пыталась найти ручку. Окэй. Я просил тебя кое о чем, и ты согласилась со мной, а потом забыла об этом. Окэй. Теперь ты хочешь выйти? Валяй, выходи. Ну какого дьявола! Выходи, черт возьми! 

— Нет,  — прошептала она.

— Что, не расслышал? 

— Нет, не хочу выходить,  — повторила она немного громче.

— Что, сигареты лишили тебя голоса? Может, тебе мегафон дать? В последний раз спрашиваю, Беверли. Постарайся сказать так, чтобы я расслышал: хочешь ты выйти из машины или хочешь вернуться со мной? 

— Хочу вернуться с тобой,  — невыразительно повторила она и сложила руки на юбке как провинившаяся школьница. Она не глядела в его сторону. По щекам катились слезы.

— Хорошо,  — подытожил он. — Прекрасно. Но сначала скажи мне следующее, Бев. Скажи мне: «Я забуду о курении в твоем присутствии, Том». 

Она посмотрела на него просительно. «Ты можешь заставить меня сделать это,  — говорили ее глаза, — но не надо. Не делай этого, я же люблю тебя, разве этого мало?» 

Да нет, этого не будет. И в глубине души она чувствовала, что они оба это понимают.

— Скажи. 

— Я забуду о курении в твоем присутствии, Том. 

— Хорошо. Теперь скажи «извини». 

— Извини,  — тупо повторила она.

Сигарета немым укором лежала на тротуаре. На них оглядывались выходящие из кинотеатра. Они видели мужчину, стоявшего у раскрытой пассажирской двери «Веги» последней модели, и женщину внутри салона с низко опущенной головой с мягкими волнами золотистых волос и сложенными на коленях руками.

Он затушил сигарету, буквально втоптав ее в асфальт.

— Теперь скажи: «Я никогда не сделаю этого без твоего разрешения». 

— Я никогда… 

Ее голос дрогнул.

— …никогда… н-н-н… 

— Говори, Бев. 

— …никогда не с-с-сделаю это. Без твоего… разрешения. 

Том захлопнул дверь, обошел машину и сел на место водителя. Они поехали к центру — домой. Ехали молча. Полдела было сделано на стоянке; другая половина ожидала своего разрешения через сорок минут в постели.

Она заявила, что не расположена заниматься любовью. Однако ее глаза и волосы на лобке говорили о противоположном, и когда Том поднял блузку, соски напряглись. Она застонала, когда он дотронулся до груди, и тихо вскрикнула, когда он, массируя соски, поочередно взял их в рот, с жадным нетерпением, как обычно. Она схватила его руку и положила ее себе на лобок.

— Я думал, ты не хочешь этого,  — сказал Том, и она отвернула голову… но руки не сняла, и ее ягодицы продолжали нетерпеливо ерзать.

Том опустил ее на кровать… Теперь он стал ласковым, не разрывал ее нижнее белье, а снял его аккуратно, будто дорогой трофей.

Он вошел в нее как в масло.

Намеренно доведя ее до исступления, себе он этого не позволил — временно. Она кончила почти сразу, вскрикнув и впившись ногтями ему в спину. Затем они медленно начали сначала, и вскоре он обнаружил, что она снова готова кончить. Том тоже был близок к этому, но старался думать о победах «Уайт Сокс», о том, кто пытается снизить окончательную цифру счета, и вскоре пришел в себя. Дыхание Беверли участилось, ритм ее движений не оставлял сомнения в близком финале. Том вгляделся в ее лицо: черные кольца туши вокруг глаз, размазанная помада — и внезапно ощутил, что сам почти на краю исступления.

Она импульсивно все сильнее сжимала его ягодицы; тогда он еще не пил столько пива, и живот был практически незаметен. Она вскрикнула и укусила его за плечо.

— Сколько же раз тебе это удалось?  — поинтересовался он, восстановив дыхание.

— Мог бы и не спрашивать,  — отвернувшись, откликнулась она низким хриплым голосом.

— Вот как? И кто это говорит? Мистероджерс?  — Том взял ее лицо в ладонь, впившись большим пальцем в щеку.

— Ты скажешь Тому,  — ласково произнес он. — Слышишь, Бев? Ты скажешь папе. 

— Три,  — обиженно произнесла Бев.

— Отлично,  — удовлетворенно отметил он. — Можешь взять сигарету. 

Она недоверчиво уставилась на мужа; волосы Беверли разметались по подушке, из одежды остался лишь пояс. Беглый осмотр восстановил его желание. Том кивнул.

— Ну что ж. Продолжим. 

Они сочетались гражданским браком три месяца спустя. Пришли двое его друзей; единственной подружкой с ее стороны была Кей Маккол — «грудастая сучонка», как называл ее Том.

Все это пронеслось в памяти как в ускоренной съемке — в считанные секунды, и он остановился в дверном проеме, наблюдая за женой. Она выдвинула нижний ящик шкафа («для уикэндов», так она называла его) и побросала нижнее белье в чемодан, причем совсем не то, что она обычно носила (сатин и шелк); она взяла что-то девчоночье, вылинявшее, хлопчатобумажное, с небольшими буфами из эластика, годами не вынимавшееся. Хлопчатобумажные ночнушки из «маленького домика в прериях».  Бев заглянула в ящик, словно соображая, что еще прихватить.

Тем временем Том Роган направился по коврику к гардеробу. Он был босиком, и потому его перемещение наделало не больше шума, чем дуновение бриза. А все сигарета. Вот что довело его до бешенства. Прошло уже достаточно времени с тех пор, как она забыла его первый урок. Были потом и другие, и много, и бывали жаркие деньки, когда ей приходилось надевать блузки с рукавами или даже «кардиганы», застегнутые на все пуговицы. Были серые дни, когда она приходила на работу в солнечных очках. Но тот, первый, урок был внезапен и основателен…

Том уже не помнил, что был разбужен телефонным звонком. Он был уверен, что во всем виновата сигарета. Если она закурила, значит — забыла о его, Тома Рогана, присутствии. Временно, конечно же, временно, но только пора бы уже и вспомнить… Что же такое случилось, что заставило ее забыть? Конечно же, подобное не должно происходить в его доме вне зависимости  от причины.

На крючке чулана висела широкая полоса из черной кожи. Это был ремень, но без пряжки, сломавшейся много лет назад. Его конец, где была пряжка, был сложен вдвое и зашит. Двойным он был и с противоположного конца, на котором теперь покоилась рука Тома.

«Том, ты гадкий мальчик!  — говорила время от времени его мать; впрочем, «время от времени» не совсем подходило, скорее — «часто». — Ну-ка иди сюда, Томми! Я задам тебе трепку».  Его юношество частенько отмечалось трепками. В конце концов он сбежал от трепок в колледж в Уичито, но совершенно избавиться от этого не удалось, и частенько он вспоминал голос матери, преследовавший его в сновидениях и приговаривавший: «Поди сюда, Томми. Я задам тебе трепку. Трепку…» 

Ему было четыре года. Через три месяца после рождения последнего ребенка Ральф Роган умер. Опять же «умер» — не то слово, скорее подходило «покончил самоубийством». Это больше подходило к ситуации, когда в один прекрасный день он влил приличное количество щелочи в бокал с джином и выпил эту дьявольскую смесь, сидя на краю ванны. Миссис Роган нашла место на заводе Форда. Одиннадцатилетний Том остался за старшего в семье. И когда он «отпускал вожжи»: например, малышка начинала пищать после ухода няньки, что обозначало намокшие пеленки, и они оставались мокрыми до прихода матери… если он забывал встретить Мигэн после школы на углу Брод-стрит, и это не укрывалось от взора пронырливой миссис Гант… если в тот момент, когда Том всецело был поглощен эстрадной передачей по телевизору, а братец Джон устраивал в это время на кухне кавардак… — тогда, после того как все остальные дети укладывались по своим кроватям, появлялась щелкающая длань, и мать приговаривала: «Иди-ка сюда, Томми. Я задам тебе трепку». 

Лучше бить самому, чем быть битым.

Этот тезис он прекрасно усвоил на своем жизненном пути.

Конец ремня обернулся петлей. Том просунул в него руку. Удобно. Он представил себя в роли своей матери. Кожаная полоса захлестнула его запястье наподобие безжизненного тела черной змеи. Головная боль прошла.

Жена извлекла из ящика последнюю вещь — линялую хлопчатобумажную комбинацию на кнопках. Мысль, что телефонный звонок мог быть от любовника, промелькнула не задержавшись. Это было смехотворным. Женщина, собирающаяся на встречу с любовником, не будет брать с собой линялые блузки и хлопчатобумажные ночнушки с буфами из синтетики. Да и не отважится она…

— Беверли, — негромко сказал Том, однако она в испуге обернулась. Волосы рассыпались, глаза округлились.

Ремень заколебался… и повис. Том пристально смотрел на жену, ощущая некоторую неловкость. Да, вот такой она бывала перед большими показами, и он не встревал, понимая, что ее переполняет смесь боязни и агрессии, а в голове будто светильный газ: одна искра — и все взорвется. Она рассматривала эти показы отнюдь не как средство отделиться от Дилии, а как возможность самовыражения. Она казалась счастливой, когда они подходили к концу. Но именно эти показы отчетливо высвечивали все грани ее таланта. Для Беверли это были своего рода «сверхэкзамены», на которых ее оценивали лютые судьи. Но она видела одного — главного, безликого, имя ему было АВТОРИТЕТ. 

Все переживания такого рода отражались на ее лице и теперь. Да и не только на лице; вокруг нее создалась некая аура, почти видимый заряд высокого напряжения, что делало ее еще более привлекательной и… опасной. Такое встречалось ему впервые. Он даже испугался: вроде бы она была здесь, вся здесь, и все же такая непохожая  на ту, с которой Том жил и спал.

На лице Беверли была целая гамма чувств: и смущение, и испуг, и вместе с тем какая-то оживленная нервозность. Щеки жены буквально пламенели, под нижними веками стойко держались подтеки — точь-в-точь вторая пара глаз. Лоб блестел от крема.

А сигарета все еще торчала изо рта как удочка рыбака. Черт возьми, она, наверное, воображает себя Франклином Делано Рузвельтом. Значит, сигарета! Один взгляд на этот явно инородный предмет давал его гневу «зеленую улицу». Откуда-то из глубин подсознания всплыл ее, Беверли, голос, внятно и индифферентно произнесший как-то ночью: «Однажды тебе придет в голову убить меня, Том. Ты отдаешь себе в этом отчет? Однажды ты зайдешь так далеко, что пути назад не будет. И ты будешь свободен».  Он тогда возразил ей: «Делай по-моему, Бев, и этот день никогда не наступит». 

Да, неспроста это пришло ему в голову именно сегодня!

Сигарета… К черту телефонный звонок, сборы — все дело в сигарете. В ту ночь они просто переспали, и все разрешилось само собой. То, что казалось конфликтным…

— Том, — с усилием произнесла Беверли. — Том, мне надо…

— Ты куришь, — оборвал ее Том. Он слышал свой собственный голос как бы со стороны — как радио. — Ты все забыла, бэби. Где это ты их прячешь?

— Гляди, я бросаю. — Она направилась к ванной. Том заметил отпечаток ее зубов чуть ли не на фильтре. Ф-с-с-с…  Она потушила ее и вернулась. — Том, это звонил старый приятель. Старый-престарый друг.  Я должна…

— Заткнуться — вот что ты должна! — вновь оборвал ее Том. Но испуг, который он ожидал увидеть на лице жены, отсутствовал. Нервозность после телефонного звонка сохранялась, но она была окрашена по-другому. Будто она и не видит ремня, не видит разъяренного мужа…  Том почувствовал дискомфорт. Да полно, не спит  ли он? Не сон ли это?

Было в этой ситуации что-то нелепое. Том ощутил себя чем-то вроде перекати-поля при легком бризе: он будто отрывался от земли в свободном полете… Да нет же, спокойнее. Вот он, здесь, в полном порядке. Просто эта хреновина связана с недосыпом. Здесь он, Том-от-Бога-Роган,  и если эта вышедшая из-под контроля сучонка не придет в себя в течение полминуты, то у нее будет бледный вид — как если бы ее выбросили из машины на высокой скорости.

— Придется немного поучить тебя, — промурлыкал он. — Ты уж извини, бэби.

Нет, выражение лица жены не изменилось. Ну да и наплевать — ей же хуже.

— Брось эту штуку, — вдруг услышал он. — Я должна быть в О’Хара, и чем быстрее — тем лучше.

«Где ты, Том? На каком ты свете?» 

Он отогнал навязчивую мысль. Кусок кожи, бывший когда-то ремнем, медленно покачивался перед ним как маятник. Глаза Тома забегали и наткнулись на лицо Беверли.

— Послушай меня, Том. В моем родном городе неприятности. Большая беда. Там у меня был друг. Я считала его своим парнем, правда, тогда мы для этого были слишком молоды. Ему было одиннадцать лет, и он сильно заикался. Теперь он пишет романы. Я видела, ты как-то читал… «Черные пороги»? 

Она отыскала его глаза, но на лице Тома не дрогнул ни один мускул. Только ремень качался как маятник: взад-вперед, взад-вперед. Том стоял наклонив голову и слегка расставив мускулистые ноги. Рука жены нервно провела по волосам — слегка рассеянно, будто бы обдумывая что-то важное, и при этом совершенно игнорировала ремень. Вновь в его голове возник этот навязчивый и приводящий в смятение вопрос: «Где ты, Том? Проснись…» 

— …Его книга лежала здесь неделями, но мне и в голову не приходило, что она имеет к нему какое-то отношение. Мы ведь давно уже не дети, да и в Дерри я не была Бог знает сколько… У Билла был брат Джордж; он погиб еще до того, как мы с Биллом узнали друг друга. Он был зверски убит. А на следующее лето…

С Тома уже было достаточно. Он придвинулся, занес правую руку с ремнем будто метал дротик, и ремень рассек воздух. Беверли заметила намерение мужа, но увернувшись, задела плечом дверной косяк, и тут же раздалось сочное «вапп!» — ремень задел ее левое предплечье, оставив на нем красную полосу.

— Доигралась, — констатировал он, намеренно придавая голосу печальный оттенок, в то время как на его губах играла зловещая ухмылка. Пора бы уже увидеть тот знакомый взгляд, в котором легко читались испуг, ужас, стыд… Взгляд, говорящий: «Да, ты прав, ты всегда и во всем прав, ты мой муж, и я бесконечно виновата перед тобой».  Затем появлялась и любовь, и это было правильно, потому что это была наведенная им любовь. Затем… они могли даже и поговорить, почему не поговорить, если бы ей захотелось, — о том, кто звонил и с чем это связано. Но позже. Теперь время поучить. Старым добрым «раз-два». Раз — порка, два — постель.

— Прости, бэби.

— Том, не делай эт…

Он сделал боковой замах, примериваясь к ляжке. Очень удачная цель для ремня. И…

«Господи Иисусе, она попыталась вырвать ремень! Она вырывала ремень у него, у Тома!» 

Том Роган был настолько ошарашен этим явным ослушанием, что чуть было не потерял ремень; он выронил бы его, если бы не петля, глубоко врезавшаяся в запястье.

Он сделал попытку освободить ремень.

— Не смей  выхватывать, — хрипло бросил он, — а то месяц будешь кровью писать.

— Остынь, Том. — Его особенно взбесило, как  она произнесла это: с механической невыразительностью монитора на спортплощадке, когда тренер остужает слишком разгоряченных детей. — Я обязана  ехать. Это не шутка. Там люди гибнут, и я много лет назад дала клятву…

Том слушал вполуха, в ярости кружа вокруг жены и слепо рассыпая удары. Он гнал Беверли вдоль стены спальни. Заносил и бил, заносил и бил… На следующий день он не мог нормально двигать рукой, пока не принял три таблетки кодеина. Но в тот момент ему на все было наплевать: ведь она осмелилась бросить ему вызов.  Не только закурила, но пыталась отнять его ремень.  О силы небесные, о люди добрые, ей-ей, она сама напрашивалась на это, и она это получит сполна.

Том продолжал гнать жену вдоль стены, отыскивая незащищенные места. Беверли подняла руки, защищая лицо, но один из его ударов все же достал до цели. В ночной тишине комнаты раздавалось гулкое шлепанье ремня. Беверли не вскрикивала, как обычно, и не просила пощады, как обычно. Хуже всего, что она, вопреки обыкновению,  не плакала. Лишь щелканье ремня и их дыхание — тяжелое и хриплое у него и легкое и частое у нее — нарушало тишину.

Беверли опрокинула кровать и ночной столик. Плечи ее покраснели от ударов. Огненные волосы струились по плечам.

Том неуклюже преследовал ее, медлительный, неповоротливый, но огромный — он играл в сквош[13], но пару лет назад повредил сухожилие. С тех пор вес его немного (а точнее сказать «значительно») вырос, но под оболочкой жира сохранились крепкие мышцы.

Беверли придвинула столик; Том подумал, что она хочет спрятаться за ним или даже проползти. Но она что-то искала… обернулась… и это что-то полетело в Тома. Это была ее косметика. Флакон «Шантийи», ударив его в грудь, упал и разбился. Тома окутал душный цветочный аромат.

— Брось это,  — взревел он. — Прекрати ты, сука! 

В ответ в него полетела новая порция пузырьков; Беверли бросала все, что попадало под руку. Том недоверчиво ощупал грудь — как, осмелилась поднять на него руку? Но флаконы и пузырьки продолжали лететь в его сторону, рассеивая последние сомнения. Стеклянная пробка порезала его. Пустяки, царапина, но эта рыжеволосая блядь определенно намерена встретить восход солнца на больничной койке. Ох, и нарывается…

Банка с кремом с силой ударила его в правое надбровье. Внутри черепа что-то тупо отдалось. Белый свет померк, и Том инстинктивно отпрянул с раскрытым ртом. По животу шлепнул тюбик «Нивеи». А она… что? возможно ли? Она кричала на него!

— Мне надо в аэропорт, понял ты, сукин сын! Понял? У меня дело, и я еду! Прочь с дороги — я БУДУ СОБИРАТЬСЯ! 

С брови капала кровь — жгучая, теплая. Том смахнул ее.

Он застыл, уставившись на жену, будто видел ее впервые. Впрочем, такой — может быть. Грудь тяжело вздымалась. Лицо покрыла мертвенная бледность. Губы искривлены яростью. Запасы снарядов со столика, правда, истощились. Патронташ опустел. В глазах плескался страх, но… не он был тому причиной.

— Положи одежду на место, — проговорил Том, изо всех сил стараясь сохранить дыхание. Но тембр был все же нехорош. Слаб. — Положи чемодан на место и отправляйся в постель. Сделай это, бэби, тебе же лучше будет. Тогда ты сможешь выйти из дома через пару дней, а не пару недель.

— Том, послушай меня, — внятно и не скрывая угрожающего тона произнесла Беверли, глядя на мужа в упор. — Если ты приблизишься, я убью тебя. Ты хоть сознаешь это, мешок с дерьмом? Я убью тебя.

То ли из-за того, что лицо жены выражало бесконечное отвращение и нескрываемое презрение, то ли из-за «мешка с дерьмом», то ли из-за всего ее вида, выражавшего крайнее ожесточение и решимость, — Тома проняло: его объял страх. Будто он попал в целый сад, который зримо источал страх, мысленно перенесся в царство небытия. 

Роган молча набросился на жену подобно торпеде, прорезающей водную гладь. Теперь в его намерения входило не только избить и таким образом подчинить ее, но сделать с ней то, что она необдуманно пообещала ему.

Он полагал, что она побежит. Возможно, в ванную. Возможно, к лестнице. Но она осталась на месте. Оттолкнувшись спиной, она перенесла свой вес на столик из-под косметики с явным намерением перевернуть его.

Стол встал на угол, и Беверли напряглась в последнем усилии. Стол танцевал на одной ножке, зеркало отражало непрерывное перемещение объектов, бросая обманчивые блики, и тут все вместе рухнуло вперед и в сторону, задев краем бедро Тома и повергнув его на пол. Зеркало с грохотом упало рядом, и он прикрыл глаза рукой, потеряв при этом ремень. Стекло рассыпалось по полу серебристыми блестками. Осколки порезали Тома; пошла кровь.

Только теперь из груди Беверли вырвалось рыдание. Были моменты в их жизни, когда она мысленно уходила от Тома, от его тирании, так похожей на зверства ее отца, уходила в ночь, собрав свой дорожный чемодан. Она не считала себя дурой — даже теперь, стоя на краю этой неправдоподобной бойни, она признавалась себе, что любила мужа и это чувство еще не прошло совсем. Но оно отодвигалось на дальний план страхом… ненавистью… отвращением к самой себе из-за собственной неразборчивости и еще чем-то смутным, захороненным в глубинах сознания. Ее сердце не было разбито, напротив — в груди стоял жар. Ее даже пугал этот жар, будто что-то оплавлялось внутри, в сердце, и это захватывало ее разум. А где-то на задворках сознания, не затронутых этим всепожирающим пламенем, звучал сухой и невыразительный голос Майка Хэнлона: «ОНО вернулось, Беверли… ОНО вернулось… Ты дала клятву…» 

Стол качнулся. Раз… Другой… Третий. Казалось, он дышал.

Ее рот конвульсивно изогнулся; Беверли проворно обогнула препятствие, стараясь не наступать на битое стекло, и выхватила ремень как раз в тот момент, когда Тому удалось освободиться от стола. Вернувшись на свое место, она просунула руку в петлю. Убрав волосы с глаз, Беверли пристально наблюдала, что предпримет муж.

Том поднялся на ноги. Осколки изрезали ему щеку. Тонкий как нитка диагональный шрам пересекал его бровь. Он искоса посматривал на жену, пока вставал. Когда он выпрямился, Беверли заметила капли крови на его боксерских трусах.

— Дай сюда ремень.

Вместо ответа она дважды обернула им руку и с вызовом взглянула на мужа.

— Брось его, Бев. Ну!

— Только подойди, и я вправлю тебе мозги. — Неужели это сказала она? А что это перед ней за троглодит в окровавленных трусах? Муж? Отец? Любовник из ее коллекции, разбивший однажды ночью ей нос, случайный каприз? «О Боже, помоги мне,  — думала она. — Боже, Ты должен мне помочь». 

— Я не шучу, Том. Ты жирный и неповоротливый, ты не сможешь мне помешать. Я уезжаю и, наверно, останусь там. Между нами все кончено.

— Кто такой Денборо?

— Забудь про это. Я…

Ей слишком поздно пришло в голову, что его вопрос был лишь отвлекающим маневром. На середине фразы он приблизился к ней. Беверли рассекла ремнем воздух, угодив Тому прямо в рот. Создалось впечатление, что вылетела пробка из-под шампанского. Он взвыл и поднес ко рту руки; глаза его выкатились из орбит от боли и страдания. По тыльным сторонам ладоней заструилась кровь.

— Ах ты сука, ты разбила мне губу! — в бешенстве заорал он. — Ах Боже, она раскровянила мне рот! 

Он пошел на жену с поднятыми ко рту руками в красных кровавых пятнах. На обеих губах вздулись рубцы. С переднего зуба слетела коронка. Беверли видела, как он выплюнул ее. Сознание волокло ее прочь, бежать от этой сцены, стонущую и напуганную, жаждущую закрыть глаза и ничего не видеть. И вместе с тем Беверли ощутила возбуждение сродни тому, что чувствует осужденный на пожизненное заключение, когда благодаря землетрясению получает неожиданную свободу. Этой, другой Беверли то, что происходило, было по душе. «Что, проглотил?  — издевалась она мысленно. — Чтоб ты сдох!» 

Ремень теперь был у Беверли; они поменялись ролями. Она владела предметом, которым Том за эти четыре года пользовался бесчисленное множество раз. Сколько же ударов она вытерпела в зависимости от самочувствия мужа! Том пришел домой к остывшему обеду? Два удара. Бев задержалась в мастерской и забыла позвонить? Три удара. О-хо, вы только взгляните, у Бев пропуск на другую стоянку! Один удар… поперек груди. Он был хорош. Он редко оставлял следы. Это бывало даже не очень и больно. Но очень унизительно. А это больнее. Еще больнее было сознавать, что она привыкла быть побитой собачонкой. И даже привычно ждет этого. «Пришло время платить по счету»,  — подумала она, взмахнув ремнем. Она прицелилась ему под руки. Хлесткий удар пришелся по яйцам — такой звук раздается при выбивании ковров. Удар оказался точным. Том Роган выбывал из борьбы.

Он испустил тонкий, слабый писк и опустился на корточки, будто в молитве. Руки сжали промежность. Голова откинулась назад. Мышцы шеи напряглись. Рот исказился гримасой боли. Потом левое колено бессильно упало прямо на осколок пузырька, и Том беззвучно закрутился на стекле как кит, потерявший ориентировку. Одна рука медленно оторвалась от промежности, чтобы зажать рану на колене.

«Кровь,  — подумала она. — Боже праведный, он ведь истечет кровью!» 

«Ни черта, будет жить,  — холодно откликнулась другая Беверли, появившаяся на свет после звонка Хэнлона. — Дерьмо не тонет. Надо убираться отсюда к дьяволу, пока он не поднялся. И не спустился в подвал за своим «винчестером». 

Уходя, она обратила внимание на режущую боль в ступне — видимо, и ей не удалось избежать разбитого зеркала. Ну что ж, это символично. Беверли нагнулась за чемоданом. На мужа она уже не смотрела. Открыв дверь, спустилась в холл, держа багаж двумя руками перед собой. Перегруженный чемодан бил ее по коленям. Порезанная ступня оставляла кровавые отпечатки. Дойдя до лестницы, она обернулась и быстро, не оставляя себе времени на раздумье, спустилась. Да и вряд ли в тот момент могли появиться какие-то связные мысли.

Вдруг что-то прикоснулось к ее ноге, и Беверли вскрикнула от неожиданности и испуга. Это оказался конец ремня, все еще накрученного на руку. При слабом освещении он еще более, чем когда-либо, напоминал убитую змею. Лицо ее исказилось гримасой отвращения; она отбросила ремень, упавший на ковер буквой «S».

В футе от лестницы она подобрала оторванный подол своей белой кружевной комбинации и бросила его через голову. Это белье она уже никогда не наденет. Комбинация полетела вслед, парашютом приземлившись перед дверью гостиной. Совершенно голая, она нагнулась к чемодану. Соски набрякли как пули.

— БЕВЕРЛИ, ПОДНИМИ СВОЮ ЖОПУ НАВЕРХ! 

Она задержала дыхание, резко выпрямившись, затем опять склонилась над чемоданом. Если у него хватило сил крикнуть, значит у нее меньше времени, чем предполагалось. Раскрыв чемодан, она извлекла оттуда колготки, блузку и старые джинсы «Левис». Затем в темпе напялила на себя все это, не спуская с двери глаз. Муж не появлялся, но еще дважды ругнулся в ее адрес, заставляя ее вздрагивать, оборачиваться с затравленным взглядом и бессознательно гримасничая.

Она проворно застегнула пуговицы на блузке, две из них размахрились, но Беверли решила, что на одну поездку их хватит, а больше и не надо.

— Я ПРИБЬЮ ТЕБЯ, СУКА! ЧЕРТОВА СУКА! 

Бев захлопнула чемодан и щелкнула застежкой, прищемив рукав блузки, торчавший как язык. Окинув быстрым взглядом комнату, она уже не сомневалась, что видит все это в последний раз. С этой свежей мыслью она и захлопнула за собой дверь.

Бесцельно пройдя квартала три, она обнаружила, что идет босиком. Порезанная ступня — левая — тупо пульсировала. Надо было найти что-нибудь на ноги: в конце концов ведь только два часа ночи. Бумажник и кредитные карточки остались дома. Вывернув карманы джинсов, Беверли не обнаружила в них ничего, кроме пуха. У нее не было ни цента. Она наконец осмотрелась: ухоженные дома, подстриженные газоны… и темные окна.

Она нервно расхохоталась.

Беверли Роган сидела на низком каменном парапете с чемоданом, зажатым между грязных босых ног, раздираемая приступами смеха. Появились яркие до невозможности звезды. Это развеселило ее еще больше, она вздернула голову, адресуя свое веселье им. Оно было неуемным, это веселье, смывающее все мутное и гадкое как волной прилива, поднимающей, и несущей, и очищающей — такой сильной, что она смывала все, даже смутные мысли; только кровь бурлила, и ее мощный голос трансформировался внутри ее существа в неосознанное желание, хотя что это за желание, она не знала и не пыталась узнать. Но оно приятно обволакивало ее, и волна безудержного веселья набирала мощь, сокрушая все наносное, образовавшееся за эти годы.

Запрокинув голову, она хохотала, запуганная, но освобожденная; террор и унижение, которым она подвергалась, были острыми и болезненными; тем слаще оказалось освобождение — как спелое октябрьское яблоко. И лишь когда осветилось окно чьей-то спальни в доме, перед оградой которого стояла Беверли, она подцепила чемодан за ручку и побрела в ночь, продолжая хохотать…

6

Билл Денборо берет тайм-аут 

— Уехать?  — повторила Одра. Она озадаченно и с легким испугом смотрела на мужа, поджав под себя голые ноги. Пол был холодным. Повсюду в коттедже  стоял холод. На юге Англии стояла исключительно сырая весна, и уже не однажды Билл Денборо в ставшие регулярными утренние и вечерние прогулки тосковал по родному Мэну… рисуя картины Дерри в сознании.

Согласно объявлению, коттедж должен был иметь центральное отопление; в действительности же там была лишь печка на небольшом, аккуратно выложенном фундаменте; внутри печи была корзинка для угля, но еще до того, как Билл с Одрой ее обнаружили, они пришли к выводу, что британская идея «центрального отопления» имеет мало общего с американской. Казалось, что британцы верят, что у них есть центральное отопление, пока не начнут, вставая по утрам, писать льдом в своих сортирах. Было утро — четверть восьмого. Пять минут назад Билл положил телефонную трубку.

— Билл, ты же не можешь уехать вдруг, и ты знаешь это.

— Надо, — угрюмо буркнул он. Его взгляд устремился в дальний конец комнаты; он поднялся и снял со стеллажа, стоявшего там, бутылку «гленфиддика»[14]. Пока он наливал, несколько капель пролилось на стол. — Сволочь, — пробормотал Билл.

— Кто звонил? Что тебя так расстроило, Билл?

— С чего ты взяла?

— А у тебя что — всегда трясутся руки? И ты каждый день пьешь перед завтраком?

Он вернулся в кресло с ворохом одежды на спинке, попытался улыбнуться, но улыбка вышла жалкой.

Теледиктор Би-Би-Си выложил целую охапку дурных вестей со всего земного шара перед тем, как оповестить болельщиков о результатах вчерашних футбольных матчей. Когда они добрались до курортного поселка Флит — за месяц до переезда в коттедж, — их поразило техническое совершенство британского телевидения: прекрасный цветной телевизор давал ощущение причастности к тому, что творилось на экране. «Более совершенная строчная развертка или что-то в этом роде»,  — предположил Билл. «Не знаю, в чем тут дело, но — сила»,  — заявила Одра. Позднее они открыли, что львиная доля программы состоит из американских шоу типа «Даллас» и бесконечных спортивных состязаний от непонятных и малоинтересных (например, чемпионат по «дартс»[15], где участники выглядели как борцы «сумо»-гипертоники[16]) до просто скучных (британский футбол был плох; крикет еще хуже).

— В последнее время я все чаще подумываю о возвращении домой, — сказал Билл, отхлебнув из стакана.

— Домой? — переспросила она с таким откровенным недоумением на лице, что он рассмеялся.

— Бедная Одра! Быть одиннадцать лет замужем и не знать о непоседливости мужа. Неужто это для тебя откровение? — Он вновь рассмеялся и допил остатки виски. Его смех нравился ей приблизительно в той же мере, как и видеть его поутру со стаканом виски. Этот смех был сродни волчьему вою. — Меня всегда поражало, как же часто встречаются пары, где мужья и жены совершенно не знают друг о друге. Даже не верится.

— Билли, я знаю, что люблю тебя, — не согласилась Одра. — Для одиннадцати лет это не так мало.

— Я знаю, — улыбнулся он мягкой и печальной улыбкой.

— Расскажи, что ты задумал.

Она смотрела на мужа влюбленными серыми глазами, сидя на подстилке кресла арендованного ими домика с поджатыми ногами, прикрытыми подолом ночной рубашки, женщина, в которую он влюбился и которую, женившись, продолжал любить. Он сделал попытку понять по ее глазам, что может быть ей известно. Ему было бы легко представить это сюжетом для романа, но он знал, что никогда не опубликует его.

Он был самым обыкновенным парнем из провинции, когда поступил в Мэнский университет стипендиатом. Всю сознательную жизнь он мечтал стать писателем, но когда записался на литературные курсы, с ужасом обнаружил, что теряет ориентировку. Здесь был парень, мечтавший стать Апдайком. Был другой, пытавшийся вообразить себя новоанглийским последователем Фолкнера — с той лишь разницей, что норовил писать о мрачной жизни бедноты пятистопным ямбом. Была девушка, обожавшая Джойс Кэрол Оутс, но считавшая ее произведения «слишком радиоактивными»; она полагала, что сама будет писать «чище». Был низенький толстый тип, который то ли не мог, то ли не хотел говорить; он издавал лишь нечленораздельные звуки. Этот парень написал драму с девятью персонажами. Каждый из них произносил по единственному слову. Собирая их вместе, получалось: «Война — это смертоносная игрушка в грязных руках продажных торгашей». Пьеса парня была оценена высшим баллом на зачетном семинаре по публикации в группе Е-141. Их преподаватель опубликовал четыре книги стихов и свою диссертацию в «Юниверсити Пресс». Он дымил как труба и носил медальон — символ мира. Пьеса бормочущего толстяка была поставлена как антивоенная местной самодеятельностью в 1970 и приурочена к юбилею окончания войны. Преподаватель сыграл одну из ролей.

Тем временем Билл Денборо написал мистический рассказ на тему «запертой комнаты», три приключенческие повести и несколько зарисовок-ужасов в стиле Эдгара Аллана По, Говарда Лавкрафта и Ричарда Маттесона. Позднее он оценит их как «похоронную процессию середины 1800-х, только в более зловещих красках».

Одна из приключенческих повестей принесла ему хороший балл.

«Это уже лучше,  — подписал преподаватель на титуле. — Противоборство иностранных держав представлено как порочный круг, в котором насилие порождает насилие. Особенно хорош «иглоносый» космолет как символ социосексуального вторжения. Несмотря на фрагментарность, повесть представляет определенный интерес». 

Остальные вещи не получили более «удовлетворительно».

Окончательно упрочил Билл свои позиции в группе после дискуссии с молоденькой «виньеткой», длившейся больше часа. Желтолицая девушка, предпочитавшая сигареты «Уинстон» и постоянно ковырявшая прыщи на височных впадинах, настойчиво утверждала, что «виньетка» — социально-политическая формулировка в стиле раннего Оруэлла. С этим были согласны большая часть группы и сам преподаватель, но дискуссия продолжалась.

Все взоры были обращены на вставшего Билла: он был рослым и видным.

Тщательно подбирая слова, не заикаясь (лет пять как перестал), он произнес: «Я не понимаю этого. Я не понимаю ничего  из этого. Почему рассказ обязательно должен быть социо-каким-то? Политика… культура… история… разве не естественные компоненты любого рассказа, если он хорош? Я думаю… — он огляделся и увидел нескрываемую враждебность, осознал, что его выступление рассматривается как выпад своего рода. Очень даже может быть. Они полагают, что в их среду затесался «смертоносный сексистский торгаш». — Я считаю… почему бы рассказу не быть просто рассказом?» 

Никто не отвечал. Повисла гнетущая тишина. Его взгляд встречал лишь холодное отчуждение. Желтолицая девушка, выпустив облачко дыма, потушила сигарету в пепельнице, принесенной с собой.

Наконец подал голос преподаватель — мягко, будто разговаривал с незаслуженно обиженным ребенком.

— Как ты считаешь, Фолкнер писал только рассказы,  и Шекспира интересовали только деньги?  Скажи, что ты думаешь?

— Я думаю, это очень близко к правде, — сказал Билл, долго и честно осмысливая вопрос, и прочел в глазах аудитории осуждение.

— А я думаю, — сказал преподаватель, слегка улыбнувшись Биллу, — что тебе нужно еще очень многое  узнать.

Кто-то с галерки захлопал в ладоши…

Билл ушел, но… на следующей неделе вернулся, оживленный и полный решимости. Между делом он написал рассказ «Мрак» — историю о ребенке, обнаружившем чудовище в подвале своего дома. Обнаружив его, он боролся с ним и в конечном итоге одолел. Его поражала собственная страстность, с которой был написан рассказ; казалось, что он не столько пишет  сам, сколько плывет  в русле захватившего его повествования.  Однажды он отбросил перо и окунул разгоряченную голову в десятиградусный декабрьский холод. На улице клубился парок. Билл прогуливался вокруг дома в зеленых ботинках без застежек, скрипящих как несмазанные петли двери. В голове бушевал  сюжет рассказа; он уже почти забыл про собственное бегство. Он боялся, что если окажется невозможным пресловутое «набивание» руки, то он расшибет себе лоб в настойчивом стремлении избежать конкретности. «Может, выбросить оттуда чертовщину»,  — советовался он с холодными зимними сумерками, усмехаясь с сомнением. Он чувствовал, что в конечном счете нашел, как именно ему писать; после десятилетних проб и ошибок обнаружил кнопку, запускавшую механизм огромного заглохшего бульдозера, который срывал целые пласты в его черепной коробке. Он завелся и набирал обороты. Красоты в нем не было — просто огромная машина, созданная для дела, а не для авансов красивым девушкам. Он мог все перевернуть. И если Билл будет невнимателен, то он перевернет и его.

Билл вернулся, в спешке заканчивая «Мрак», просидел над ним до четырех утра и забылся сном незадолго до звонка будильника. Его бы крайне удивило чье-нибудь предположение, что он написал это про своего брата Джорджа. Он не вспоминал о Джордже годами, по крайней мере, верил в это.

Рассказ вернулся к нему от преподавателя с самой низшей оценкой. Два слова пересекли титул заглавными буквами. «СЫРАЯ» — гласило одно. «ЧЕПУХА» — кричало другое.

Билл собрал воедино все пятнадцать листов рукописи, положил на сушилку и открыл дверцу. Некоторое время он боролся с искушением сунуть рукопись внутрь и сунул бы, но вовремя осознал нелепость этого поступка. Он сидел в кресле-качалке, смотрел на плакат «Дня Благодарения» и смеялся нервным смехом. Сырая? Отлично — пусть сохнет! «Будь прокляты эти чертовы подпорки!» — восклицал он сквозь слезы через некоторое время.

Позже он перепечатал титульный лист с резолюцией преподавателя и отправил рукопись в журнал для мужчин «Белый галстук»  (по мнению Билла, его следовало назвать «Голые наркоманы»).  Потрепанный экземпляр «Литературной биржи»  утверждал, что журнал покупает рассказы ужасов, и два номера, купленных им в местной лавке «для мам-и-пап», действительно содержали подобные рассказы — вперемежку с фото обнаженных девиц и рекламой моющих средств и пилюль для импотентов. Один из них, под авторством Денниса Этчисона, даже понравился Биллу.

Он отправил «Мрак» в журнал без особых надежд — многие рассказы он посылал и раньше, но вместо появления своих трудов на страницах изданий получал листки с отказом, — тем больше было восторга, когда он получил от редакции раздела приключений 200 долларов в качестве гонорара за публикацию. Заместитель редактора добавил краткую записку, в которой назвал «Мрак» «самым ужасным со времен Рея Брэдбери» и добавил: «Жаль, что лишь человек семьдесят будут иметь возможность прочесть его от корки до корки». Это, кстати, Билла Денборо не слишком волновало. Вот 200 долларов — другое дело!

Он направился к своему консультанту с учетной карточкой 141 группы. Тот сделал на ней отметку. Билл подколол к карточке записку заместителя редактора и прикнопил все вместе на доску объявлений на двери преподавателя литературного творчества. В углу доски он заметил антивоенную карикатуру. Внезапно, казалось даже без его участия, пальцы Билла извлекли из нагрудного кармана ручку, и карикатуру пересекла надпись: «Если приключения и политика станут когда-нибудь взаимозаменяемыми, то мне останется лишь покончить самоубийством, потому что я не буду знать, что делать. Очевидно, политика изменчива. Рассказ не меняется никогда».  Он помедлил и с некоторой неловкостью (правда, инерция была сильнее) добавил: «Я полагал, что Вы знаете об этом». 

Его учетная карточка вернулась к нему с университетской почтой через три дня. Преподаватель сделал на ней отметку. В графе «текущая оценка» он поставил Биллу не «удовлетворительно», которого тот заслуживал в данный момент; графу перечеркнуло «плохо». И ниже резюме преподавателя: «Неужели ты думаешь, Денборо, что деньги — всему голова?» 

— Конечно, — хохотнул Билл в пространство.

Став старшекурсником, он отважился написать роман, оказавшись к тому времени на творческом распутье. Он попытался избежать сгущенных красок и эмоциональных перегрузок, и тем не менее… почти пятисотстраничная рукопись получилась живой и интересной. Билл отослал роман в «Викинг Пресс», заподозрив, что роман — первая ласточка в череде последующих за ним романов о призраках… Ему казалось, что «Викинг Пресс» — неплохое место для старта. Ну уж если завернут, то первая остановка окажется и последней… «Викинги» купили роман, и Билл Денборо приступил к осуществлению своей мечты. Заика-Билл добился известности в 23 года. Через три года и за три тысячи миль от Новой Англии он распространил свою известность на запад благодаря бракосочетанию с голливудской кинозвездой в церкви Пайнса.

Любители сенсаций разрабатывали эту жилу семь месяцев. Они обсасывали дилемму: будет развод или просто брак аннулируют. Друзья (и враги) с обеих сторон ожидали чего-то в этом роде: разница в возрасте, несходство взглядов. Он был рослым, но с намечавшейся лысиной и склонностью к полноте. В дружеской компании он говорил неспешно; временами его речь становилась совершенно невнятной. Одра, с другой стороны, величавая, яркая, с каштановыми волосами, красотой своей больше походила на представительницу какой-то божественной сверхрасы, нежели земную женщину.

Биллу предложили написать сценарий кинофильма по его второму роману — «Черные пороги»  (в основном потому, что ему принадлежало право сделать первый вариант — это было непременным условием продажи, и вопреки стенаниям его агента, что он, мол, безумец), и его вариант оказался приемлемым. Билла пригласили в Юниверсал-Сити для дальнейшей переработки и обсуждения.

Его агентом была невысокая женщина по имени Сьюзен Браун — ростом не выше пяти футов, но деловитая и чрезвычайно настойчивая.

— Не делай этой глупости, Билли, — говорила она. — Плюнь. Они же вкладывают в это кучу денег и намерены получить конфетку. Отдай Голдмену.

— Кому?

— Уильяму Голдмену. Единственный приличный сценарист, который вышел оттуда.

— О чем ты говоришь, Сьюзи?

— Он сидит там и сидит прочно, — гнула она свое. — Переплюнуть его все равно что вылечить рак легких: можно, но кто возьмется? Ты просто сгоришь на вечеринках и помешаешься на сексе. Или откроешь для себя свежую «наркоту». — Из безумно вытаращенных глаз Сьюзен на Билла буквально сыпались искры. — Не вздумай кидать им кусок мяса в виде себя самого. Пусть Голдмен. Книжка на полке. Они и слова выкинуть не смогут.

— Сьюзен…

— Слушай сюда, Билли! Бери деньги и беги. Ты молод и силен. Это они любят. Попав туда, ты первым делом лишишься чувства собственного достоинства, а затем потеряешь способность провести прямую между А и Б. И напоследок предложат тебе сняться… Пишешь ты как взрослый, но по жизни — упрямый ребенок.

— Я должен идти.

— Что здесь такое? — она резко обернулась. — Откуда такая вонь?

— Я иду. Я должен.

— Иисусе!

— Я должен уехать из Новой Англии. Я должен уехать из Мэна, — сказал Билл, чувствуя, что объяснять это все равно побоится — это было как проклятие.

— Почему, Боже праведный?

— Не знаю. Просто должен.

— Неужели в тебе всегда говорит писатель? От себя тебе нечего добавить?

— Но это правда.

Разговор происходил в постели. Ее груди были маленькими как персики и такими же сладкими. Билл любил ее, но как-то не по-настоящему, и они оба это понимали. Сьюзен села, обернувшись простыней, пытаясь скрыть от него выступившие на глазах слезы. Она не знала того, что знал он. Тактичней было бы не замечать заблестевших глаз, но Билл не мог, как не мог и полюбить ее всей душой, хотя и любил крепко.

— Ну что ж, иди, — бесцветно произнесла она, повернувшись к нему. — Дай знать, когда освободишься, если, конечно, останутся силы. Я приду и урву кусочек — если будет что…

Киноверсия «Черных порогов»  называлась «Западня Черного Демона» , и в главной роли была Одра Филлипс. Билл не был в восторге от изменения названия, но постановка оказалась удачной. А единственным, что он оставил в Голливуде, оказалось его сердце.

— Билл. — Одра предприняла очередную попытку вернуть его к действительности. Он заметил, что она успела выключить телевизор. Перевел взгляд на окно: к стеклам вплотную прижался туман.

— Постараюсь объяснить тебе как смогу, — сказал Билл. — Ты вправе знать это. Но сначала я попрошу тебя кое о чем.

— Говори.

— Налей себе еще чаю и расскажи, что ты обо мне уже знаешь или думаешь, что знаешь.

Она озадаченно посмотрела на мужа и подошла к комоду.

— Я знаю, что ты из Мэна, — сказала она, наливая чай. Хотя Одра и не была британкой, что-то типично британское прокралось в ее произношение — видимо, последствия съемок «Мансарды»  — кинофильма, ради которого они сюда приехали. Это был первый оригинальный киносценарий Билла. Ему к тому же предложили быть и директором картины. Благодарение Богу, что он отклонил это предложение: его отъезд положил конец массе надоевших мелочей. Он представлял себе, как они все дружно начнут хаять его. «Наконец-то этот выскочка Билл Денборо показал себя в истинном свете. Сумасшедший, как и все эти хреновые писаки».

Знали бы они, что это столь близко к истине…

— Я знаю, что у тебя был брат и ты любил его, но он умер, — ворвался в его раздумья голос Одры. — Ты вырос в городке, который называется Дерри, через два года после смерти брата переехал в Бангор, а в четырнадцать — в Портленд. Твой отец умер от рака легких, когда тебе было семнадцать. Первый бестселлер ты написал еще в колледже. Ты получал стипендию и подрабатывал на текстильной фабрике. Сначала это тебе показалось странным… неожиданный источник дохода. И перспектива…

Она вернулась и села поближе к Биллу; взглянув на жену, он понял, что Одра жаждет преодолеть пропасть недомолвок между ними.

— …Я знаю, что ты написал годом позже «Черные пороги»  и поставил их в Голливуде. А за неделю до выхода фильма в прокат тебе встретилась вконец запутавшаяся женщина по имени Одра Филлипс, знавшая ничтожно мало о том, что ты собой представляешь, потому что… (безумно низкое давление) …потому что пять лет назад она была всего лишь Одри Филпотт. Эта женщина тонула…

— Одра, не стоит.

Она неотрывно смотрела на Билла.

— Ну почему же, давай называть вещи своими именами. Я тонула. За два года до нашей встречи я открыла для себя попкорн[17], годом позже — кока-колу. Кукуруза на завтрак, кока в полдник, вечером — вино, а на ночь — валиум. Витамины Одры. Масса важных встреч, море интересных предложений. Ты помнишь «Долину кукол» Жаклин Сьюзен? Тебе не кажется, что у меня что-то от ее буйно-веселого характера, Билл? И знаешь, как я теперь расцениваю то время?

— Понятия не имею.

Она отхлебнула из стакана, по-прежнему не отрывая взгляда от лица мужа, и усмехнулась.

— Это похоже на международный марафон в Лос-Анджелесе. Ты представляешь себе?

— Нисколько.

— Людской поток как пояс в четверть мили длиной…

— Я знаю, что такое марафон, — прервал он, — но я не вижу…

— …Ты можешь остаться там, и он унесет тебя по маршруту к месту получения багажа. Тебе вовсе не обязательно там стоять, если не хочется. Можешь прогуливаться. Или бежать трусцой. Все будет выглядеть так, будто это в порядке вещей — обычная прогулка, обычный моцион, обычная трусца или стометровка — все что угодно, потому что твое тело забывает, что ты творишь на самом деле, а на самом деле ты бежишь в крейсерском режиме марафона, однажды заданном. Вот почему там расставлены стенды с надписями типа «ЗАМЕДЛЕНИЕ», «СПУРТ». Когда я встретила тебя, я ощущала себя заканчивающей марафон на киностудии, которая уже никуда не двигалась. То есть я была там, а мое тело бежало в девяти милях впереди. Невозможно сохранить баланс. Рано или поздно падаешь и разбиваешь нос. Я уже падала, а ты поймал меня.

Она отставила стакан с чаем и закурила, продолжая глядеть на Билла. Руки Одры тряслись, и, прикуривая сигарету, она чуть не зажгла фильтр.

Она глубоко затянулась и выпустила струю дыма.

— Что я о тебе знаю? Я знаю, что ты выглядишь так, будто держишь все под контролем. Тебе незачем торопиться выпить очередной бокал, посетить очередное совещание или очередную вечеринку. Ты уверен, что все это произойдет, когда… тебе будет необходимо. У тебя размеренная речь. Так, правда, разговаривают многие уроженцы Новой Англии, но у тебя это выглядит твоим собственным. Ты единственный среди моих знакомых, кто так разговаривает. И я должна была тебя «замедленно» слушать. Глядя на тебя, Билл, я вижу марафонца, который знает, куда бежит и сколько ему осталось. Ты, кажется, совершенно не подвержен гипнозу и истерии. Ты не берешь напрокат «роллс-ройс» со своей именной пластинкой, чтобы пофорсить в субботний полдень по Родео-драйв. У тебя нет пресс-агента, строчащего заметки в «Вэрайети»  или «Голливуд Репортер».  Ты никогда не ходил на шоу Карсона.

— Литераторы не обучены карточным фокусам и не способны гнуть ложки, — улыбнулся ей Билл. — Кесарю кесарево.

Одра не ответила на улыбку.

— Ты оказался в нужном месте, когда я в тебе нуждалась. И я оказалась там — надеюсь, что для тебя. Ты спас меня от чрезмерной дозы веронала или от похмельного синдрома. — Одра затушила сигарету, затянувшись лишь дважды. — Может быть, этого хотела та моя половина, которая вошла в серьезную драматическую роль… Нам хорошо вдвоем. Секс мне лично кажется очень существенным. Но и вне постели нам хорошо, а это еще более существенно. Я чувствую, что смогу сохраниться до старости. Я знаю, что ты пьешь слишком много пива и при этом совершенно игнорируешь зарядку. Я знаю, что иногда тебе снятся дурные сны…

Билл чуть не подпрыгнул от неожиданности, навострив уши.

— Я никогда не вижу снов.

Она улыбнулась.

— Оставь эту фразу для репортеров, когда тебя попросят поделиться творческими планами. Это неправда. Как и то, что ты мечешься по ночам от расстройства желудка. Я не верю в это, Билли.

— Я что — разговариваю во сне? — осторожно поинтересовался он. Сны не запоминались. Ни  хорошие, ни  плохие.

Одра кивнула.

— Время от времени. Ты стонешь, но я ничего не могу разобрать.

Билл слепо уставился в точку перед собой. Во рту появился неприятный привкус. Будто на всем протяжении от кончика языка до гортани просыпана раздавленная таблетка аспирина. «Вот когда ты ощутил вкус страха,  — мелькнула мысль, — и нашел разгадку того, о чем пишешь».  Он припомнил, что такой привкус чувствовал и раньше. В детстве.

Нахлынули воспоминания. Будто раздувшийся черный мешок в сознании угрожающе навис, выплевывая дурные…

(сновидения), 

идущие из подсознания и, управляя его разумом, становящиеся грезами наяву; когда это случалось, он буквально сходил с ума. Билл тщился освободиться от них, и, наверно, ему удалось бы, но возник голос — будто кто-то, заживо похороненный, вещал из-под земли. Голос принадлежал Эдди Каспбраку: «Ты спас мне жизнь, Билл. Эти хулиганы затравили меня. Мне даже пришло в голову, что они могут убить…» 

— Что у тебя с руками? — спросила Одра.

Билл машинально оглядел руки. Они покрылись гусиной кожей — с крупными — как яйца насекомых — пупырышками. Оба застыли в молчании, будто рассматривали интересный музейный экспонат. Пупырышки медленно сходили.

— Я знаю еще кое-что, — нарушила молчание Одра. — Утром тебе позвонили из Штатов и сказали, что ты должен оставить меня.

Билл поднялся, пробежался взглядом по пустым бутылкам, вышел в кухню и вернулся со стаканом апельсинового сока.

— Ты верно сказала: у меня действительно был брат. Только он не умер, а был убит.

У Одры перехватило дыхание.

— О Билл, ты никогда не рассказывал мне…

— Не рассказывал? — внезапно захохотал он, — то ли лай, то ли вой.

— Как это случилось?

— Тогда в Дерри был сильный паводок. Правда, вода уже спадала, и Джордж заскучал. У меня-то была простуда, и я не вылезал из кровати. Он упросил меня сделать бумажный кораблик. Я научился их делать в лагере скаутов год назад. Джордж сказал, что запустит его вниз по Уитчем-стрит и по Джексон-стрит, потому что на этих улицах еще достаточно воды. Я сделал кораблик, он поблагодарил и выбежал. Больше я его живым не видел. Если бы не простуда, я, наверное, спас бы его.

Он помедлил, потер щеку, будто проверяя, не пора ли бриться. Глаза, увеличенные линзами, смотрели куда-то… мимо Одры.

— …Это случилось на Уитчем-стрит, недалеко от перекрестка с Джексон. Убийца оторвал ему левую руку, будто это была не рука, а крыло птицы. Медэксперт определил, что он умер от шока и потери крови. Наверное, неважно, от чего именно.

— О Боже,  Билл!

— Наверное, ты удивлена, что я не рассказывал тебе об этом. Если вправду, меня и самого это удивляет. Мы женаты одиннадцать лет, и до сегодняшнего дня ты не знала о Джорджи. Я-то знаю не только о твоей семье, но даже о двоюродных родственниках. Я в курсе того, что твой дед замерз в Айова-Сити, заснув пьяным в гараже. Я знаю такие мелочи, на которые женатые люди, как правило, обращают внимание, как бы ни была занята их голова. Даже когда им наскучивает слушать, это запечатлевается в их памяти — так, на всякий случай. Или ты полагаешь, что я неправ?

— Да нет, почему же, — вяло отреагировала Одра. — Наверное, ты прав, Билл.

— Мы ведь всегда делились друг с другом, разве нет? Я считаю, что мы с тобой не скучали вдвоем.

— Да, — согласилась она. — До сегодняшнего утра я думала так же.

— Дальше, Одра. Ты в курсе того, что со мной происходило в течение этих одиннадцати лет. Ты знаешь о каждой сделке, о каждой задумке, о каждом моем недомогании. Ты знаешь всех моих приятелей и каждого, кто причинял мне неприятности или пытался это сделать. Ты знаешь, что я спал с Сьюзен Браун. Ты знаешь, что, напиваясь в лом, я становлюсь сентиментальным и включаю радиолу на полную мощность.

— Особенно в День Благодарения[18], — вставила она, и он рассмеялся. Одра ответно улыбнулась.

— Ты знаешь о самом главном — о моих планах.

— Да, похоже, так. Но это… — Одра задумалась и медленно покачала головой. — В какой мере этот звонок из Штатов связан с твоим братом, Билл?

— Мы дойдем до этого. Не заостряй на этом внимание — ты меня связываешь. Это слишком… противоестественно, ужасно. У меня просто мороз по коже. Ты знаешь… а ведь у меня не было повода рассказывать тебе о Джордже.

Она нахмурилась и непонимающе помотала головой.

— Я просто пытаюсь тебе объяснить, Одра, что за двадцать с лишним лет я ни разу не вспоминал  о нем.

— Но ты рассказывал, что твоего брата зовут…

— Я подтвердил факт, — отрезал он. — И все. У него было имя. Но оно не вызывало в моей памяти никаких ассоциаций.

— Но может быть, это как-то связано с твоими снами, — предположила Одра раздумчиво.

— Метания? Стоны?

Она кивнула.

— Возможно, ты и права, — согласился Билл. — Может быть, и так. Но ведь если не помнишь сна — значит, его для тебя и не было?

— Ты действительно ни разу не вспоминал о брате?

— Да.

В ее взгляде сквозило недоверие.

— Даже о том, какой страшной смертью он умер?

— Не думал до сегодняшнего дня, Одра.

Она продолжала недоверчиво смотреть на мужа.

— Ты интересовалась моей семьей до нашей свадьбы, и я тебе говорил, что у меня был брат, умерший в детском возрасте. Ты знала, что мои родители тоже умерли, и вообще получила столько информации о моей семье, что это заслонило все остальное. Но это не все.

— Что ты имеешь в виду?

— Черная дыра связана не с Джорджем. За эти двадцать лет я ни разу не вспомнил о Дерри. И о ребятах, моих друзьях — Эдди Каспбраке, Ричи Тозье, Стэне Урисе, Бев Марш… — Он взъерошил волосы и натянуто рассмеялся. — Своего рода амнезия — настолько забыть обо всем. И когда Майк Хэнлон позвонил…

— Кто это — Майк Хэнлон?

— Один из нашей компании; я с ним сдружился после смерти Джорджа. Один из нас. Мы были дружны в детстве. Вот он как раз и позвонил через океан. Он спросил: «Здесь живут Денборо?», и я ответил, что здесь. Тогда он спросил: «Это ты, Билл?», и я опять ответил утвердительно. Но когда он представился как Майк Хэнлон, это не вызвало у меня никакой реакции. Он мог продавать энциклопедии или пластинки Бёрла Ивза. Лишь когда он добавил: «Из Дерри…» — в моем сознании будто раскрылась дверь, и оттуда хлынул нестерпимо яркий свет: я вспомнил Майка. Вспомнил Джорджа. Всех нас. И все, что происходило…

Билл прищелкнул пальцами.

— Вот. И я уже знал, что он звонит, чтобы пригласить меня в Дерри.

— В Дерри, — эхом откликнулась Одра.

— Да-а, — протянул Билл, сняв очки. Она ни разу не видела мужа столь испуганным и беззащитным. — Вернуться в Дерри. Мы должны вернуться, — сказал он, — потому что дали клятву. Все должны вернуться. Мы давали эту клятву на ручье, впадавшем в Кендаскейг в пределах Барренс. Встали в кружок и разрезали ладони куском стекла наподобие кровных братьев. Да, это было на самом деле.

Он показал ей свои ладони, и в центре каждой Одра приметила по небольшому белому шраму. Она держала его руку — обе руки — бесчисленное множество раз и никогда не замечала этих шрамов. Конечно, они были едва заметны, но она почти уверена…

А вечеринка! Тот вечер!

Не первая, на которой они встретились, хотя следующая была ее родной сестрой. Посвященная выходу на экран «Западни Черного Демона»,  она была шумной и пьяной; казалось, дрожал каждый дюйм Топанга-Каньона. Может быть, правда, она была менее сволочной, потому что премьера превзошла все их ожидания. Для Одры Филлипс вечеринка была уже хороша, потому что она влюбилась в Уильяма Денборо.

Как же звали эту самозваную хиромантку? Она никак не могла вспомнить, кроме того, что та была ассистентом гримера. В памяти всплывало лишь, что в какой-то момент девушка сдернула блузку (продемонстрировав очень прозрачный бюстгалтер) и повязала ее вокруг шеи наподобие галстука. Разгоряченная выпивкой, она остаток вечера читала по линиям руки… по крайней мере, пока Одра не ушла.

Одра не могла припомнить, было ли это гадание по руке хорошим или плохим, остроумным или поверхностным. Просто ее это не задевало. Что ей хорошо запомнилось, так это момент, когда она, эта девица, захватила руку Билла, объявив, что они отличная пара. Как двойники, сказала она. Одра помнила, что следила за ними с легким уколом ревности, наблюдала, как тщательно девица рассматривает линии ладони Билла, удерживая его руку своими изысканно наманикюренными пальчиками — это выглядело как в дешевой голливудской поделке, где мужики-провинциалы шаблонно шлепали своих баб по заднице там, где ньюйоркцы обязательно чмокали своих в щечку. Но в этом изучении ладони было что-то томительно-интимное.

А на его ладонях тогда не было никаких шрамов.

Она наблюдала за этой шарадой ревнивым взглядом любовницы и была уверена в своей памяти. Уверена в факте. 

И она заявила об этом Биллу.

Он кивнул.

— Правильно, тогда их не было. И, хотя я не могу поклясться в этом, я считаю, что их не было даже вчера — до полуночи. После пары пива мы с Ральфом занялись армрестлингом, и я был не настолько пьян, чтобы не заметить.

Он усмехнулся. Усмешка вышла натянутой и бесцветной.

— Мне кажется, они появились после звонка Майка. Вот что мне пришло в голову.

— Билл, это чушь, — возразила Одра, потянувшись за сигаретами.

Билл вглядывался в свои ладони.

— Это сделал Стэн, — пояснил он. — Порезы на наших ладонях сделаны осколком бутылки из-под «коки». Я помню это так отчетливо, будто все происходило вчера. — Он поднял глаза на Одру; в них за стеклами очков читались боль и недоумение. — Я помню, как этот кусочек стекла сверкал на солнце. Это была одна из первых светлых бутылок. Ты ведь должна помнить — раньше «коку» выпускали в зеленых? — Одра утвердительно кивнула, но он не нуждался в подтверждении, захваченный потоком воспоминаний. Все это время Билл не отрывал взгляда от ладоней, будто читал по ним свое прошлое. — Я помню, Стэн оставил свои собственные руки напоследок, потому что вместо ладоней хотел сделать надрезы на запястьях. Мне это показалось глупостью, и я было уже двинулся остановить его… Потому что секунду-две это выглядело всерьез.

— Билл, не надо, — вырвалось у Одры. В правой руке она держала зажигалку, а левой обхватила запястье — наподобие полисмена с револьвером наизготовку. — Шрамы не проходят. Либо они есть, либо их нет.

— Ты хочешь сказать, что видела их прежде?

— Просто они были едва заметными, — резче, чем намеревалась, сказала Одра.

— Мы все были в крови, — продолжал Билл, — и стояли в воде неподалеку от того места, где Эдди Каспбрак, Бен Хэнском и я строили в то лето плотину…

— А ведь об архитекторе ты не упоминал, — упрекнула его жена.

— А что, ты знаешь архитектора с таким именем?

— Бог мой, Билл, он же построил новый корпус Би-Би-Си! Ведь до сих пор обсуждают, что это — новая эра в архитектуре или извращение.

— Ну, значит, я просто не в курсе, тот ли это парень. Впрочем, вполне может быть. Бен, каким я его помню, отлично в этом разбирался… Мы стояли там, и я держал одной рукой Беверли Марш, другой — Ричи Тозье. Выйдя из воды, мы сильно напоминали сборище южан-баптистов, особенно на фоне водонапорной башни Дерри — в белом, как одеяния архангелов. И мы поклялись, что если ЭТО вновь случится, то… мы вернемся. И вновь схлестнемся с НИМ. И положим этому конец. Навсегда.

— Конец ЧЕМУ?  — вскричала она, неожиданно разозлившись. — ЧЕМУ  конец? Что за чепуху ты морозишь? 

— Ты можешь не п-п-прерывать… — начал было Билл. Лицо его исказила гримаса, и он смолк, будто ошеломленный чем-то ужасным, что только теперь потрясло его. — Дай мне сигарету.

Одра протянула ему пачку. Он закурил. Одра ни разу не видела его курящим.

— Я сильно заикался.

— Ты заикался?

— Да. Прежде. Ты говорила, что среди твоих лос-анджелесских знакомых я единственный разговариваю медленно. Все как раз наоборот — я не смею говорить быстро. Это не раздумчивость. Не неторопливость. И не мудрость. Все заики с восстановленной речью говорят медленно. Это одна из хитростей, которыми мне пришлось овладеть. Вот, например, нас приучали думать перед тем, как представляться, о своем среднем имени, поскольку у заик меньше проблем с именами собственными, нежели с нарицательными, и единственное слово в словаре, дающее стопроцентную уверенность, — их первое имя.

— Заика… — Одра улыбнулась — легко, будто Билл рассказывал анекдот, в котором она упустила изюминку.

— До момента смерти Джорджа я заикался умереннее, — сказал Билл, отметив про себя, что началось дублирование слов в сознании, как если бы они были бесконечно мало отделены во времени; он выговаривал их гладко, в обычном неторопливом и размеренном ритме, но в сознании «Джорджи»  и «умеренно»  искажались до «Дж-дж-джорджи»  и «у-умеренно» .

— Были действительно тяжелые случаи, когда меня вызывали отвечать урок, особенно если я отлично знал и хотел дать правильный ответ. Я не мог. Но когда Джорджи погиб, заикание усилилось. Правда, к четырнадцати-пятнадцати годам дело пошло лучше. Я ездил в Портленд к отличному логопеду. Она — ее звали миссис Томас — и научила меня многим хитростям типа думать о своем среднем имени, когда представляешься. «Хай, меня зовут Билл Денборо». Она научила меня переключаться на французский, когда возникают затруднения со словом. Представь себе меня, пытающегося сказать «эт-т-т-т-а к-к-к-к…» и чувствующего себя величайшей задницей в мире. Но вот переключился на французский, и «ce livre» буквально слетает с языка. Постоянные тренировки. Говоришь по-французски, потом возвращаешься к английскому и произносишь «эта книга» без проблем. А если тебя беспокоит буква «S», произносишь слово, заменяя ее межзубным «th». Никакого заикания…

…Все это помогало, но более всего — что я начисто забыл Дерри и все, что с ним связано. Заикался лишь, когда происходило что-то, возвращавшее меня в прошлое. Мы уже жили в Портленде. Мне не удавалось сразу освободиться от прошлого, но теперь, задним числом, я припоминаю, что это длилось недолго. Может быть, месяца четыре. Заикание и воспоминания о Дерри исчезли одновременно. Будто кто-то неведомый вытер все это в памяти как уравнения с доски.

Билл допил остатки сока.

— Впервые за двадцать один год это произошло несколько минут назад, когда я заикнулся на слове «прерывать».

Билл взглянул на жену.

— Сначала шрамы, потом заикание. Т-ты с-слышишь?

— Ты нарочно! — воскликнула она в испуге.

— Нет. Я думаю, просто нет способа убедить тебя в том, что я говорю правду. Это забавно, Одра. Мистика какая-то. Честное слово, даже не сознаешь, как это происходит. Но… ты слышишь, как будто произносишь про себя перед тем, как сказать вслух. И будто бы какая-то часть твоего сознания работает с постоянным опережением. Ты помнишь детские игры 50-х годов — в автогонщиков или пилотов, — когда произносимое передним секундой п-позже дублируется з-задним.

Он встал и принялся безостановочно кружить по комнате. Вид у Билла был усталый, и Одра с беспокойством подумала о том, как тяжело ему пришлось в последние тринадцать лет: трудиться в поте лица и сохранять при этом выдержку. Она поймала себя на недостойной мысли и попыталась прогнать ее, но это оказалось ей не под силу. А что если Биллу звонил Ральф Фостер, приглашавший заняться армрестлингом или сыграть в трик-трак? Или Фредди Файерстон, продюсер «Мансарды»,  хотел кое-что обсудить с ним за рюмкой виски? А может, это вообще звонок от докторши — неверной жены из соседнего переулка?

Куда только могут завести эти мысли!

Ведь если так, то дело «Майка Хэнлона — Дерри» представляется сущим бредом. Галлюцинацией на почве нервного расстройства.

…Но эти шрамы, как объяснить их происхождение? Он прав. Их не было. 

…И они появились. Он прав. 

— Скажи мне наконец, — нетерпеливо потребовала она, — кто убил Джорджа? Что вы с остальными делали? В чем клялись?

Он подошел к ней, наклонился, изображая старомодного влюбленного, просящего руки, и взял ее руки в свои.

— Я думаю, что могу сказать тебе, — проникновенно начал он. — Пожалуй, в этом есть необходимость. Большую часть мне не вспомнить даже теперь, но может быть, кое-что всплывет в процессе… У меня такое ощущение, что эти воспоминания… ждут своего часа. Они подобны облакам, наполненным влагой. Но только дождь из них принесет грязь. И выросшее под ним окажется чудовищем. Вполне возможно, что мне и другим придется с ним столкнуться.

— Другие знают?

— Майк сказал, что обзвонил всех. Он полагал, что все приедут… может быть, кроме Стэна. Он сказал, что Стэн странно отреагировал.

— Здесь все странно. И мне кажется, ты сгущаешь краски, Билл.

— Прости, дорогая. — Он поцеловал Одру. Промелькнуло ощущение, что ее целует посторонний. Она вдруг ощутила приступ ненависти к этому незнакомцу Майку Хэнлону. — Я должен многое тебе объяснить. Это лучше, чем ползать впотьмах. Думаю, остальные поступят так же. Но я должен ехать. Да и Стэн, пожалуй, приедет, каким бы странным он ни показался Хэнлону. И я просто не могу представить себе, что меня там не будет.

— Из-за брата?

Билл медленно покачал головой.

— Это было бы слишком просто. Я любил Джорджи. Вероятно, это странно звучит после того, как я заявил, что не вспоминал о нем двадцать лет, но тем не менее я чертовски любил этого парнишку. — Он улыбнулся. — У него было семь пятниц на неделе, но я все равно любил его, понимаешь?

Одра, будучи еще и старшей сестрой, кивнула.

— Но дело не в Джордже. Это трудно объяснить. Я…

Он посмотрел на утренний туман за окном.

— Я чувствую себя как птица при приближении осени. Она… каким-то образом узнает, что пора домой. Это инстинкт, бэби. А инстинкт мне представляется стальным каркасом, поверх которого — наши желания и сила воли. Пока не захотелось расплакаться, застрелиться, утопиться, — об этом нечего сказать. Нельзя отказаться от выбора, не имея его. Нельзя остановить грядущее, оставаясь у домашнего очага, и отбить удар судьбы теннисной ракеткой. Я должен ехать. Эта клятва… сидит в моем сознании как к-крючок.

Она поднялась и неторопливо подошла к нему, вдруг самой себе показавшись хрупкой и беззащитной. Положив руку на плечо мужа, она развернула его к себе лицом.

— Тогда возьми меня с собой.

Выражение ужаса, появившееся на его лице — не из-за того, что она предложила, а за нее — было столь откровенным, что Одра в испуге отступила.

— Нет, — отрезал он. — И думать забудь, Одра. Об этом не может быть и речи. Тебе нет необходимости преодолевать эти три тысячи миль. Мне кажется, что в течение нескольких недель в Дерри будет жарко. Ты останешься здесь, продолжишь начатое и извинишься за меня, где необходимо. Обещай мне!

— Обещать? — не отрываясь от его глаз, переспросила она. — Я должна это сделать, Билл?

— Одра…

— Я должна пообещать? Ты обещал, и вот куда тебя это привело. А значит, и меня, поскольку я твоя жена и люблю тебя.

Его сильные руки больно сжали ее плечи.

— Обещай мне! Обещай. Об-б…

Одра не стала дожидаться, пока Билл выговорит это злосчастное слово, застрявшее и бьющееся словно рыба в сетях.

— Я обещаю… Обещаю! — она разрыдалась. — Теперь ты счастлив? Боже мой, ты безумец! И все это сплошное безумие, но я обещаю.

Он обнял ее и подвел к кровати. Принес бренди. Она пригубила, стараясь удержать над собой контроль.

— Когда ты едешь?

— Сегодня, — сказал он. — Попытаюсь попасть на «конкорд». Это выйдет, если добираться до Хитроу[19] не поездом, а на машине. Фредди ждет меня к ленчу. Ты приди пораньше, словно ничего обо мне не знаешь, поняла?

Она против воли кивнула.

— Когда поднимется шум, я уже буду в Нью-Йорке. И в Дерри — еще до з-захода солнца.

— А я когда тебя увижу? — негромко спросила она.

Он крепко сжал ее в объятиях. Ответа на этот вопрос не было.

ДЕРРИ: Отступление 1

Эта часть, равно как и другие части-отступления, заимствована из «Дерри: неавторизованная история города» Майкла Хэнлона. Этот комплект неопубликованных заметок и сопровождавших их рукописных авторских примечаний (по типу страниц дневника) был найден в архивах публичной библиотеки Дерри. Заголовок соответствует названию одного из блокнотов, в которых и содержались заметки к моменту их обнаружения. Сам автор, однако, предпочитает другой вариант заголовка, неоднократно встречающийся в тексте: «Дерри: странности скрытой камерой». 

Предполагается, что идея опубликования принадлежит мистеру Хэнлону. 

2 января 1985 

Может ли быть призраком целый город? 

То есть как, скажем, в вашем воображении возникает образ отдельного дома?

Не какой-нибудь определенный дом, или квартал, или баскетбольная площадка в городском парке с корзиной без сетки, кажущейся в закатном зареве мрачным и кровавым инструментом пытки, не что-то конкретное, но все вместе. Целиком. 

Может быть такое?

Читаю:

«Haunted» — «часто посещаемый привидениями или духами» (Функ; Уогнэлл).

«Haunting» — «периодически возникающий в сознании; труднозабываемый» (Дитто Функ).

«To haunt» — «часто появляться или возвращаться, особенно как призрак». Но — читаю:  слушайте! — «часто посещаемое место:  курорт, бар и т.д.» Курсив везде мой.

И еще одно. Подобно последнему, это определение «haunt»  как существительного; именно оно меня особенно потрясло: «место питания животных». 

Не тех ли животных, что избили Адриана Меллона, сбросив в конечном итоге его с моста?

Или того, что ожидало его под мостом?

Место питания животных. 

Что питается в Дерри? И что питает Дерри?

Есть в этом какой-то странный интерес — возможно ли испугаться до такой степени, как был напуган я со времени дела Адриана Меллона, и тем не менее продолжать жить, будто бы ничего не произошло. А что если бы я написал историю, где каждому было бы ясно, что страх придет в конце, когда призрак вылезет из дупла, чтобы съесть… вас?!

Вас. 

Но если и будет такая история, то отнюдь не в духе классики — Лавкрафта, Брэдбери или По. Я знаю, вы скажете — не все, но достаточно. Я не стану начинать с момента, когда открыл однажды «Дерри Ньюс»  за прошлый сентябрь, прочел стенограмму предварительного слушания по делу Анвина и представил, что клоун, убивший Джорджа Денборо, скорее всего, вернулся. Я начну с 1980 — полагаю, что в этот период какая-то часть моего сознания, которая спала глубоким сном, была внезапно разбужена… ощущением, что ЕГО время вернулось.

Какая часть? Думаю, дежурная.

А может быть, это был «Глас Черепахи». Да… равновероятно. Я знаю — в это верил Билл Денборо.

Я открывал новое для себя в старых книгах забытых ужасов; читал криминальную хронику в старой периодике, и постоянно, нарастая с каждым днем, на задворках сознания что-то гудело; я был буквально пропитан свежим ароматом озарений. Я стал делать выписки для книги, которую при жизни определенно не напишу. В то же время мой распорядок дня сохранялся. Частичка моего сознания обитала в среде надуманных, гротескных ужасов; другая же принадлежала совершенно обычному провинциальному библиотекарю. Я расставлял книги, записывал на формулярах новых владельцев, следил за своевременным выключением аппаратов забывчивыми читателями микрофильмов, шутил с Кэрол Даннер о том, как расчудесно нам сейчас было бы в постели, и она вторила мне, что мечтает оказаться со мной в постели прямо сейчас, и оба знали, что Кэрол шутит, а я нет, что она не останется в этом захолустье, а я обречен коротать свой век именно здесь, подшивая ломкие листы «Бизнес Уик» , присутствовать на ежемесячных обсуждениях плана комплектования с трубкой в одной руке и стопкой «Лайбрэри Джорнэлз»  в другой и засыпать глубоко за полночь с пятерней, сжимавшей рот, готовый исторгнуть вопль.

Готическая письменность ужасна. Мои волосы не побелели. Я не стал лунатиком. Я не начал делать загадочные ремарки и не носил планшета поверх своей спортивной куртки. Есть подозрение, что я против обыкновения чуть больше смеялся и порой делал это непривычно громко, что заставляло окружающих оборачиваться и осуждающе покачивать головой, когда меня разбирал смех.

Что-то внутри — вероятно, то, что Билл называл «Гласом Черепахи», — рекомендовало мне обзвонить всех ночью. Но могу ли я, даже теперь, быть в полной уверенности? И хочу ли я этого? Конечно нет. Но Бог свидетель — случившееся с Адрианом Меллоном имеет массу общих точек с гибелью в 1957 Джорджа, брата Билла.

Если ЭТО  опять начнется — я позвоню  им. Я буду обязан сделать это. Но не теперь. Еще не время. В последний раз это начиналось медленно, и реальных проявлений не было до лета 1958. Итак… я жду. И заполняю ожидание записями в блокноте и продолжительным созерцанием в зеркале совершенно незнакомого мужчины, в которого вырос мальчишка. На лице мальчишки было робкое выражение книжного червя; лицо мужчины больше походило на лицо банковского кассира в вестерне, парня, не имеющего выбора и всегда готового поднять руки при входе грабителей. И если по сценарию плохим ребятам положено пристрелить кого-нибудь, то он будет первой жертвой.

Старина Майк. Слегка косящие глаза с налетом синевы от рваного сна, но если не всматриваться специально, то и не видно… только с дистанции поцелуя, но что-то давно ее никто не разрывал. Случайно брошенный на меня взгляд может вызвать лишь мысль: «Он много читает»  — но и только. Меня берет сильное экзаменом сомнение, что вы задумаетесь, как же человеку с кротким лицом банковского кассира трудно приходится в борьбе с собственным разумом…

Когда я должен буду обзвонить их, появятся жертвы.

Это один из аспектов, которые приходили мне в голову во время длинных бессонных ночей, когда я лежал в постели в своей консервативной голубой пижаме; мои очки аккуратно складывались на ночной столик рядом с традиционным стаканом воды — на случай внезапного пробуждения среди ночи с пересохшей глоткой. Я лежал в темноте, время от времени отхлебывал из стакана и удивлялся, как много — или как мало — они помнят. Я почему-то убежден, что они ничего  не помнят: им не нужно  помнить. Я единственный, кто слышит Глас Черепахи, кто помнит, кто в конце концов остался в Дерри. А поскольку они все разъехались в разные стороны, у них нет такой исключительной возможности проводить параллели. Собрать их вместе, показать им это… да, это может убить многих. Если не всех. 

Вот так я перечитываю это и повторяю в сознании; я перечитываю и просчитываю их,  пытаясь воссоздать прежних и экстраполировать на данный момент, пытаясь определить, кто из них наиболее уязвим. Временами мне кажется, что это Ричи Тозье. Это его в большинстве случаев гоняли Крисс, Хаггинс и Бауэрс, игнорируя тот факт, что Бен был более толст и неповоротлив. Бауэрс был тем самым, кого Ричи боялся как огня, — да и все мы тоже, — но другие тоже нагнали на него достаточно страху. Если я звякну в Калифорнию, не решит ли он, что произошло Возвращение Больших Хулиганов, двоих из могилы и одного из сумасшедшего дома в Джунипер-Хилл, где он сидит по сей день? Иногда слабейшим мне кажется Эдди — Эдди с нависшей над ним как танк матерью и тяжелым случаем астмы. Беверли? С ней всегда так трудно было говорить, будто она испугана больше, чем все остальные, взятые вместе. Заика-Билл, постоянно сталкивающийся с ужасами, которые не уходят, когда он закрывает пишущую машинку? Стэн Урис?

Нож гильотины навис над ними, лезвие бритвы. Но чем чаще я задумываюсь над этим, тем надежнее я осваиваю тезис, что они и не подозревают о занесенном ноже. Я единственный держу руку на пульсе. Но я могу и убрать ее, открыв телефонный справочник и обзвонив их — всех подряд.

А может, в этом не будет нужды? Я цепляюсь за ускользающую надежду на то, что принял по ошибке беспомощные собственные стенания за глубокий, внушающий доверие Глас Черепахи. Что получается в этом случае? Меллон — в июле. Ребенок, найденный мертвым, — в прошлом октябре на Нейболт-стрит, и другой — в Парке Памяти в начале декабря, перед первым снегом. В газетах писали, что это могло быть делом рук бродяги. Или сумасшедшего, который покинул Дерри, чтобы совершить потом самоубийство в порыве раскаяния или отвращения к себе самому, как писали в свое время о Джеке-Потрошителе.

Может быть.

Но девочка Альбрехтов была найдена прямо напротив этого проклятого брошенного дома на Нейболт-стрит, и в тот самый день, что двадцать семь лет назад — Джордж Денборо. А мальчик Джонсонов, найденный в Парке Памяти с ногой, оттяпанной по колено. Парк Памяти — место, где стоит водонапорная башня Дерри, и мальчика нашли как раз у ее подножия. Башня в пределах слышимости Барренс; это место, где Стэн Урис видел тех ребят.

Ныне покойных.

Все это, конечно, может оказаться мыльным пузырем. Миражом. Случайным совпадением. Или связь между этими двумя случаями — отголосок пагубного воздействия прежних. Может быть такое? Думаю, может. Здесь, в Дерри, все  может быть.

Я считаю, что такое случалось здесь и раньше, до событий пятидесятых. Возьмем 1929 и 1930, когда Мэнским «Белым Легионом» дотла было выжжено «Черное Пятно». 1904/1905 и начало 1906 — взрыв на сталелитейных заводах Китченера. События в 1876/1877 и т.п.… с периодичностью в двадцать семь лет или около того. Иногда раньше, иногда позже… но что-нибудь каждый раз приключалось. Взяв однажды фальшивую ноту, с каждым следующим шагом обнаружить фальшь все труднее, потому что пластинки стираются, а дыры, проеденные молью в моих раскопках, становятся все больше и больше… Но когда знаешь, где искать и за какой период времени, в конце концов, придешь к правильному решению задачи. Очевидно, ЭТО всегда возвращалось.

ОНО.

Значит так: я должен буду позвонить. Я полагаю, в этом наше предназначение. Не знаю, по какой причине, из каких соображений, но… мы оказались единственными избранниками, чтобы остановить ЕГО навсегда. Слепой жребий? Фортуна? Или опять эта пресловутая Черепаха? Может ли она руководить так же, как предсказывать? Сомневаюсь. Прежде Билл говорил: «Черепаха не может нам помочь»,  и если это было правдой тогда, то должно быть верно и теперь.

Я вспоминаю нас, стоящих в воде, держась за руки, когда мы давали клятву вернуться, если ОНО появится — как друиды с руками в жертвенной крови, ладонь в ладони. Ритуал столь же, наверное, древний, как и сам человек; таинственный стук в Древо Познания, растущее на границе между известным нам и нашими подозрениями.

Ох уж эти совпадения…

А у меня здесь мой собственный Билл Денборо, заикающийся на тех же согласных вновь и вновь, разбавляющий ложку фактов бочкой неприятных (и вдобавок туманных) предположений, становящийся с каждым параграфом все более одержимым. Ничего хорошего. Бесполезно. Даже опасно. Но это так тяжело — ожидать событий.

Предполагается, что эта тетрадь должна стать попыткой — в противовес навязчивой идее — дать более широкое восприятие, с моей точки зрения; в конце концов, это больше, чем история о шести мальчиках и одной девочке, несчастных, отверженных, попавших в ужасную передрягу жарким летом, когда президентом страны был Эйзенхауэр. Это попытка показать скрытой камерой весь город, место с почти 35-тысячным населением, которое работает, ест, спит, спаривается, делает покупки, катается на авто, гуляет, ходит в школы, парится в тюрьмах и время от времени умирает.

Узнав, что это за место, я уверен, каждому захочется узнать, что за всем этим стоит. И если потребуется назвать день, когда мои ощущения обрели реальную почву, то это, пожалуй, было ранней весной 1980, когда я нанес визит Альберту Карсону, скончавшемуся прошлым летом в возрасте девяносто одного года и с таким же, наверное, числом наград. Он был здесь главным библиотекарем с 1914 до 1960 года — совершенно невероятный срок (впрочем, в этом человеке было предостаточно невероятного), и я подозревал, что уж если кто и знает досконально историю этих мест, то это как раз Альберт Карсон. Я задал ему этот вопрос, когда мы уселись на его веранде, и он отвечал мне каркающим голосом — его уже тогда начал беспокоить рак горла, в конце концов, доведший до могильной плиты.

— Не так страшен черт, как его малюют. Да ты и без меня все отлично знаешь.

— Тогда, откуда мне начать?

— Бога ради, что начать?

— Изучение истории края. Местечка Дерри.

— Ага. Хорошо. Начни с Фрике и Мишо. Лучше с них.

— А после того, как я их прочту…

— Читать  их? Боже тебя упаси! Сразу выбрось в мусорное ведро! Это тебе просто для разгона… Затем просмотри Баддинджера. Брэнсон Баддинджер был чертовски небрежен с фактами и допускал грубые промашки: хорошо, если хоть половина из того, что я слышал еще ребенком, было правдой. Но когда он затрагивал Дерри, сердце указывало ему верный путь. Он исказил большую часть фактов, но сделал это с чувством,  Хэнлон!..

Я изобразил подобие улыбки; то же самое сделал и Карсон — то есть его тогдашняя безобразная гримаса была, вероятно, реакцией на юмор. Он сильно смахивал на стервятника, узревшего свежую тушку и находившегося в предвкушении сытного обеда.

— Закончишь с Баддинджером — займешься Айвзом. Отметь всех, с кем он беседовал. Сэнди Айвз из Мэнского университета. Фольклорист. Когда прочтешь все, назначь ему встречу. Предложи пообедать. Я в свое время обедал с ним в «Ориноко»; у меня создалось впечатление, что этот обед никогда не кончится… Выжми его досуха. Ты должен знать все имена и адреса — тех, с кем он сталкивался. Побеседуй с оставшимися в живых старожилами. Да, маловато нас осталось, эх-хе-хе!.. Все равно — что-нибудь да расскажут. Вот тогда ты будешь обладать всем необходимым… даже если я ошибаюсь, и у тебя вполовину меньше мозгов, чем кажется. Чем больше людей пройдет через твой блокнот, тем больше шансов выудить нечто, не известное ранее. Ты найдешь чем расстроить свой сон…

— Дерри…

— Что Дерри?

— В Дерри что-то неладно, да?

— Неладно? — глухо каркнул старик. — А что по твоему разумению «ладно»? Как ты считаешь, фотоплакаты Кендаскейга перед закатом — «Кодаком», в цвете, и т.д. и т.п. — это «ладно»? Если брать в расчет это, то Дерри — в порядке по большому счету. А этот чертов «комитет» престарелых сухогрудых девственниц «по спасению дворца губернатора» или «по установлению мемориальной доски на водонапорной башне», это — «ладно»? Значит, все в порядке, поскольку есть дела поважнее, чем у этой своры старушенций, выживших из ума… А это скульптурное убожество напротив делового центра, которое должно называться памятником Полу Баньяну, это — «ладно»? Поверь: был бы у меня грузовичок взрывчатки и запал — снес бы эту хреновину к чертовой матери… Но с эстетической точки зрения тут все в ажуре: на этом месте действительно должна быть статуя. Все дело в том, что ты подразумеваешь, Хэнлон. А? Что, на твой взгляд, «неладно»? 

Я лишь мотал головой: в конце концов он мог знать и не знать, сказать или не сказать.

— Ты имеешь в виду неприглядные истории, которые у всех на слуху? Всегда есть что-то отталкивающее. История города может быть уподоблена старинному большому дворцу с беспорядочно разбросанными залами, жилыми комнатами, бытовками, мансардами, целым рядом потайных уголков… не считая тайного хода или даже двух. Продолжив исследование, ты все это обнаружишь. Да. Раньше или позже, но ты разыщешь их: кто-нибудь скажет тебе нечто, чего ты еще не знал. Возможно ведь? Некоторые комнаты заперты, но ключи… еще не потеряны.

Глаза старика отражали мудрость достаточно повидавшего за свою жизнь.

— Тебе покажется, что ты наткнулся на самую ужасную тайну Дерри… но всегда найдется и другая… и еще… и еще…

— А вы…

— Ты должен простить меня. Что-то нехорошо сегодня с горлом. Время принять лекарство и вздремнуть.

Иными словами: вот тебе Бог, вот — порог…

Последовав совету Карсона, я начал с Фрике и Мишо. Но я тщательно проштудировал их, прежде чем выбросить в мусорную корзину. Старик оказался прав; это было плохо. Взяв Баддинджера, я завел блокнот и стал делать выписки по собственным ремаркам на полях. Баддинджер доставил мне море удовольствия, однако выписки — вещь, как известно, весьма специфическая — как тропинки, вьющиеся в глухих зарослях. Они петляют, дробятся… в любой точке можно взять неверное направление, которое равновероятно приведет либо в самое сердце зарослей ежевики либо в болотную грязь. «Если найдете в тексте сноску, — учил нас профессор-библиограф, — разделайтесь с ней, пока она не дала потомство».

И они действительно «давали потомство» , а порой — о ужас! — размножались как тараканы, хотя такое бывало нечасто. В «Истории старого Дерри»  в строгом толковании Баддинджера (Ороно: Изд-во Мэнского университета, 1950) они блуждали по столетней кладези забытых книг и запыленных магистерских диссертаций по истории и фольклору, статей давно закончивших свой век журналов и бесчисленного множества отчетов и регистрационных актов мэрии.

Куда более интересным занятием были мои встречи с Сэнди Айвзом. Время от времени его рассказы пересекались с баддинджеровской «Историей», но тем дело и кончалось, поскольку Сэнди упирал в свое время на изустную историю — грубо говоря, слухи, — причем чуть ли не стенографируя их. Здесь Баддинджер, конечно, проигрывал.

Айвз написал серию очерков о Дерри шестидесятых. Большинство его собеседников-старожилов к началу моих собственных изысков скончалось, оставив, правда, сыновей, дочерей, племянников и кузенов. Преемственность — великая вещь: за каждым умершим старожилом приходил новый. Хорошее в истории никогда не умирает — оно просто проходит. Я пересидел на множестве балконов и веранд, выпил реку чая, темного пива, браги, наливок, настоек из бочек и воды из источников. Чего я только не наслушался, а ролики моего записывающего устройства не переставали крутиться.

Баддинджер и Айвз сходились в одном: изначальная партия первых поселенцев исчислялась тремя сотнями. Это были англичане. Они получили привилегию и формально назывались «Дерри Компани». Земли, принадлежавшие им, покрывали территорию сегодняшнего Дерри, большую часть Ньюпорта и несколько близлежащих поселков. В 1741 году все население Дерри вдруг исчезло. Еще в июне оно оценивалось в 340 душ; в октябре не осталось ни единого человека. Маленький поселок с деревянными домами остался совершенно безжизненным. Один из домов, стоявших невдалеке от теперешнего перекрестка Уитчем и Джексон, выгорел дотла. Мишо решительно настаивал на версии неожиданного набега индейцев, но к этому не было оснований, кроме единственного сгоревшего дома. Ближе к истине предположение, что пожар занялся от раскаленной печи.

Набег индейцев? Сомнительно: ни костей, ни тел. Потоп? Не этом году. Эпидемия? Но в городах по соседству о ней ни слова.

Вдруг исчезли. Все. 340 человек. И без следа.

Насколько я помню, в американской истории зафиксирован лишь один отдаленно похожий случай исчезновения колонистов на острове Роанок, штат Виргиния. Об этом знает любой школьник в стране. Но кто знает о Дерри? Очевидно никто, включая жителей города. Я опросил нескольких старшекурсников, прошедших историю штата Мэн; никто из них об этом не слышал. Затем проштудировал «Мэн вчера и сегодня» . Более сорока ссылок на Дерри, львиная доля которых приходится на период лесоторгового бума. Ничего об исчезновении первых колонистов, кроме — как бы назвать — «интимных»  рассуждений без указания источников.

Был своего рода занавес, скрывавший то, что происходило… и о чем любили  поболтать. Я полагаю, что людей вряд ли что-то остановит от пересудов. Но надо уметь внимать, а это — редкий дар. Льщу себя надеждой, что кое-чего в этом достиг за последние четыре года. Если же нет, значит, мои претензии не имеют основания из-за отсутствия достаточной практики.

Некий старик рассказывал мне о своей жене, услышавшей обращавшиеся к ней из стока кухонной раковины голоса за три недели до смерти их дочери — ранней зимой 1957 года. Девушка, о которой он говорил, была одной из первых жертв в цепочке убийств, берущей начало со смерти Джорджа Денборо и окончившейся следующим летом.

— Цельный хор, и все балабонят разом, — делился он со мной. Старик был владельцем бензоколонки на Канзас-стрит, говорил невнятно и сбивчиво, постоянно делая экскурсы в область своей работы — заливка бензина, измерение уровня масла, протирка стекол… — Я говорю, услышала она, значит, и наклонилась, чтоб убедиться, прямо к решетке. Пошуровала там и спрашивает, значит: «Что там за дьявольщина? Кто, мол, такие?» А энти голоса, говорит, мол, хрюкают, пищат, балабонят, плачут, смеются. И прослышала она, как один сказал оттуда — как одержимый Иисусу: «Имя, мол, нам легион». Она, почитай, опосля года два к стоку-то и близко не подходила. За тех два-то года я навкалываюсь на службе по двенадцать часов на дню, потом иду домой и перемываю энти чертовы тарелки.

Он вынул из машины бидон с «пепси», этот человек лет 72-73 в серой застиранной робе; ручейки сбегали с уголков рта.

— Ты, почитай, думаешь теперь: вот, мол, клоп чумной, — выговорил он, утолив жажду, — но я тебе еще скажу, ежели отключишь энту вертушку.

Я щелкнул кнопкой, прекратив запись, и поощряюще улыбнулся ему.

— Когда я переварил лишь малую толику того, что услышал за последние несколько лет, вам легче будет пройти Америку с востока на запад пешком, нежели убедить меня в том, что вы — сумасшедший, — заявил я.

Он тоже улыбнулся — из вежливости.

— Ну вот, значит, вожусь я по привычке как-то ночью с тарелками в мойке, — а дело было в осень 1958, — смотрю, а они обратно там поселились. Жена-то уже спала там наверху. Бетти была у нас единственной, Бог дал красивую девку, и, значит, опосля как ее убили, жена все больше спала. Ну ладно, включил я воду. И вот знаешь, такой звук, когда мыльная вода стекает — сосущий вроде. Ну я вроде внимания-то не обращаю, мне бы помыть побыстрей да наколоть пойти лучины в сарай. А как звук-то кончился, мне помстилось, будто там дочка моя. Слышу: Бетти вроде в тех трубах. Смеется… Где-то внизу, в темноте смеется. А то вдруг как плачет. Или и то, и то… Вот, значит, что было. А может, примерещилось. Только уж больно похоже…

Мы молча смотрели друг на друга. Свет, проникавший через грязное оконное стекло, старил его, делая похожим на Мафусаила. На меня в тот момент дохнуло мертвящим холодом.

— Ждешь, что еще чего скажу? — поинтересовался старик, которому в 1957 должно было быть около сорока пяти и которому Бог дал единственную дочь по имени Бетти Рипсом. Бетти нашли в конце Джексон-стрит после Рождества, замерзшую, с широкими зияющими ранами на теле.

— Нет. Думаю, что у вас все, мистер Рипсом.

— Верно, однако, — заметил немного удивленный старик. — Я вижу у тебя по лицу.

Мне показалось, что он хотел что-то добавить, но позади нас раздался призывный гудок подъехавшего на заправку автомобиля. Увлеченные беседой, мы аж подпрыгнули, а я вдобавок слабо ойкнул. Рипсом поднялся и пошел обслуживать клиента, вытирая на ходу руки куском ветоши. Когда он, вернувшись, взглянул на меня, я ощутил себя грязным попрошайкой, обходящим поочередно всех в квартале. Я попрощался и вышел.

Баддинджер и Айвз сходились еще в одном: в Дерри была нездоровая обстановка; она никогда  не была здоровой.

В последний раз я навестил Альберта Карсона за месяц до его смерти. Горло его было совсем никуда: он мог говорить лишь слабым свистящим шепотом.

— Все еще не бросил писать историю Дерри, Хэнлон?

— Тешу себя надеждой, — туманно выразился я, хотя мы наверняка оба понимали, что я вовсе не собирался писать историю города.

— Это отняло бы у тебя лет двадцать, — прошептал он, — и никто не стал бы читать ее. Ни один не захотел  бы прочесть. Оставь это, Хэнлон. — Помедлив, он добавил: — Тебе должно быть известно, что Баддинджер покончил жизнь самоубийством.

Конечно, я знал об этом — только потому, что старательно прислушивался к тому, что мне рассказывали. Статья в «Ньюс»  упоминала о случае эпилептического припадка. Но верным в ней было лишь, что он упал. И газета совершенно обошла вниманием факт, что упал он, оттолкнувшись от стульчика в клозете, а на шее при этом у него была петля.

— Вы знаете о цикличности? — задав вопрос, я напряженно всматривался в лицо старика, стараясь почувствовать реакцию.

— О да, — прошептал Карсон, — я знаю. Каждые двадцать шесть — двадцать семь лет. Баддинджер тоже знал. И все старожилы знают, но это — единственное, о чем они будут молчать, даже напившись в стельку. Брось это, Хэнлон.

Он протянул по-птичьи скрюченную руку, положил мне на запястье, и я почти зримо представил, как разрастается и терзает его тело болезнь, съедая клетку за клеткой все оставшееся живым; дни Альберта Карсона были сочтены.

— Майкл, ты навлечешь на себя беду. Ты же догадываешься, должен догадываться, что можешь оказаться их жертвой здесь, в Дерри. Брось это. Оставь.

— Я не имею права.

— Тогда берегись, — на лице старика вдруг появилось испуганное выражение — как у ребенка. — Берегись. 

Дерри.

Моя родина. Названная в честь графства в Ирландии.

Дерри.

Я родился здесь, в окружной больнице Дерри, закончил здесь начальную школу, затем среднюю школу на 9-й улице. И в университет я пошел «по соседству» — в Мэнский, а окончив его, вернулся — в публичную библиотеку Дерри. Я маленький житель маленького городка, один из миллионов.

Но…

Но: 

В 1851 бригада лесозаготовителей обнаружила останки другой бригады, зимовавшей в верховьях Кендаскейга — в районе, который дети до сих пор называют Барренс. У девяти найденных тел не хватало отдельных частей. Головы… руки… ступни или двух… в стену кабины лесовоза был буквально вбит мужской член.

Но: 

В 1851 Джон Марксон отравил всю свою семью и затем, сев посреди импровизированного круга из трупов, сожрал остатки бледных поганок. Агония была мучительной. Городской констебль, нашедший его, написал в отчете, что поначалу ему показалось, что труп «усмехается». Он отметил это как «страшный белый оскал Марксона». Оскал во весь рот отравителя. Марксон продолжал пожирать грибы, несмотря на судороги и мучительные спазмы, сотрясавшие его тело…

Но: 

В воскресенье на Пасху 1906 года владельцы сталелитейных заводов Китченера, на месте которых сегодня стоит «Молот Дерри», организовали для «законопослушных детей Дерри» так называемую «охоту за пасхальными яйцами». Охота проводилась в огромном цеху предприятия. Опасные участки были перекрыты, и волонтеры из заводского персонала в целях безопасности выступали в роли караульных: мало ли кто из детей просто из любопытства мог попытаться проникнуть за ограждение. Пять сотен пасхальных яиц из шоколада с забавными ленточками были разбросаны по всей территории. По свидетельству Баддинджера, на каждого ребенка приходилось по крайней мере по одному. Дети прыгали, толкались, кричали от восторга среди воскресной заводской тишины, находя яйца под громадными самосвальными баками, под столами чертежников, между зубьями шестеренок, внутри форм на втором этаже (на старых фотографиях они выглядели как формочки для кексов с кухни гиганта). Три поколения Китченеров взирали на детские шалости, чтоб в конце охоты раздать призы. Окончание было намечено на четыре часа, будут ли к тому сроку найдены все яйца или нет. На самом деле все закончилось на 45 минут раньше, в четверть четвертого. Предприятие потряс взрыв колоссальной силы. 72 человека лишились жизни еще до захода солнца. Всего же катастрофа унесла 102 жизни, причем 88 из них оказались детьми. В следующую среду, когда город еще не вполне оправился от потрясения, вызванного недавней трагедией, женщина, работавшая в своем саду, обнаружила под яблоней голову девятилетнего Роберта Дохэя. На зубах мальчика сохранялись остатки шоколада, волосы были испачканы в крови. Дохэй оказался последней опознанной жертвой. Восьми детей и одного взрослого так и не досчитались. Это была самая ужасная трагедия в истории города, ужаснее, чем пожар на «Черном Пятне» в 1930, и совершенно необъяснимая. Все четыре котла были не то что не загружены, а просто обесточены.

Но: 

Число убийств в Дерри в шесть раз выше, нежели в любом другом городе подобных размеров для штатов Новой Англии. Предварительные данные показались мне столь невероятными, что я даже прибег к помощи местного статистика-любителя из средней школы, все свое свободное время проводившего в библиотеке. Он копнул глубже, используя архивы, добавил еще дюжину малых городов «для пущей убедительности» и выдал на компьютере графу, где Дерри вылезал как больной палец. «Люди здесь получаются уж больно вспыльчивыми, мистер Хэнлон», — был его комментарий. Я смолчал. Если б мог, я сказал бы ему, что кое-кто в Дерри действительно обладает вспыльчивым и неуживчивым характером.

В городе постоянно исчезают дети, необъяснимо и бесследно — от 40 до 60 в год. В основном подростки. Их считают сбежавшими. Отчасти это можно допустить.

Но в течение «циклов», с временным ограничением которых согласился Карсон, уровень пропавших без вести детей резко возрастал. К примеру, в 1930 — году, когда сгорело «Черное Пятно», — было зарегистрировано 170 пропавших детей, и надо думать, что это только официальные данные. «Ничего удивительного, — поделился со мной шеф полицейского управления Дерри, когда я показал ему эти данные. — Это был период депрессии. Большинству из них, наверное, просто надоела картофельная похлебка и полуголодное существование, и они отправились бродяжничать в поисках лучшей доли».

В 1958 году, как зарегистрировано в официальной статистике по Дерри, из города исчезло 127 детей в возрасте от 3 до 19 лет. «Можно ли ссылаться на депрессию в 1958?»  — поставил я вопрос шефу полицейского управления Радемахеру. «Нет, конечно,  — нехотя ответил он. — Но люди часто мигрируют, Хэнлон. А у детей особенный зуд в пятках. Повздорят с родителями, скажем, по поводу опоздания домой, ну и дают деру». 

Я показал Радемахеру фото Чеда Лоу, появившееся в «Дерри Ньюс»  в апреле 1958. «Скажите, вы действительно считаете, что он убежал из дома, поссорившись с родителями? Ведь ему было всего три с половиной года». 

Радемахер бросил на меня раздраженный взгляд и заявил, что ему было приятно побеседовать, но если у меня больше нет вопросов, то он, пожалуй, не против вернуться к работе. Я ушел.

Призрак. Призрачный. Мерещиться. 

«Обиталище привидений и духов»… в трубах под раковиной; они появляются там каждые 25-27 лет. «Место питания животных» — как в случаях с Джорджем Денборо, Адрианом Меллоном, Бетти Рипсом, девочкой Альбрехтов, мальчиком Джонсонов.

Место питания животных.  То, чем мне  это представляется.

Случится еще что-нибудь — что угодно, и я звоню. Я должен буду звонить. Мне остаются мои выкладки, мой нарушенный сон, мои воспоминания — эти проклятые воспоминания. И еще этот блокнот — вопль затерявшегося в пустыне (или «глас вопиющего» — как там?). Вот я сижу в одиночестве в безлюдной библиотеке с руками, дрожащими до такой степени, что это мешает работать. Библиотека давно закрыта, а я сижу, вслушиваясь в неясные шорохи из глубины стеллажей, настороженно наблюдая за тенями, отбрасываемыми туманно-желтыми глобусами, пока не убеждаюсь, что они неподвижны…

Рядом с телефоном.

Вот я прикасаюсь к нему свободной рукой… Она соскальзывает… цепляется за отверстия на диске… цифры, которые могут соединить меня с ними, старинными моими приятелями.

Мы уйдем вместе.

Мы вместе погрузимся во тьму.

Есть ли оттуда обратная дорога?

Не уверен.

Боже, помоги, я не хочу звонить им!

Помоги, Господи!

ЧАСТЬ II

ИЮНЬ 1958


Мой возраст — на моем лице.
Но юным я себя не помню.

Уильям Карлос Уильямс
Ах, я просто схожу с ума…
Нет спасенья от летнего блюза

Эдди Кокрэн


Глава 4

БЕН ХЭНСКОМ ВЫПАДАЕТ В ОСАДОК

1

В 11.45 вечера одну из стюардесс, обслуживавших первый класс рейса № 41 «Юнайтед Эрлайнз», следовавшего по маршруту Омаха — Чикаго, чуть не хватил удар. В течение нескольких секунд она находилась в плену навязчивой идеи, что пассажир, занимавший кресло 1-а, мертв. 

Когда он сел в Омахе, стюардесса подумала про себя: «Ну ты даешь, парень. Это ж надо так нажраться». От пассажира исходило сильное алкогольное «амбре», что почему-то напомнило ей об облачке пыли, вечно окружавшем, как ореол, грязного мальчишку на взлетно-посадочной полосе — его прозвали «Пиг Пен». Еще она с беспокойством подумала о первом обслуживании, потому что практически не сомневалась, что парень потребует выпивку и, возможно, двойную. Тогда ей придется решать: давать ему или отказать. А уж удваивать поистине смехотворно: по всему маршруту из-за ночной грозы полно воздушных ям. Она была убеждена, что в один прекрасный момент этот долговязый парень в полосатой рубахе и джинсах начнет блевать. 

Но когда пришло время первого обслуживания, пассажир заказал лишь стакан содовой — вежливый до невозможности. Сигнал обслуживания у него не горел, и вскоре стюардесса забыла о нем: работы было более чем достаточно. Фактически полет был как раз таким, о которых хочется побыстрей забыть и в которых — если остается время — думаешь о собственной тяжелой доле. 

Рейс № 41 «Юнайтед» маневрировал между клочковатыми грозовыми карманами подобно заправскому слаломисту. Погода была зверской. Пассажиры вскрикивали и отпускали тревожные замечания насчет молний, сверкавших среди облаков то здесь, то там. «Мамочка, это Боженька рисует ангелов?» — интересовался ребенок, и его позеленевшая мать вымученно улыбалась. Первое обслуживание этой ночью стало и единственным. Надпись «Пристегните ремни» продолжала гореть и через 20 минут после начала полета. Все стюардессы оставались в проходах, отвечая на беспрерывные вызовы, походившие на взрывы хлопушек. 

«Ральф ночью занят», — бросила ей проходившая мимо старшая стюардесса; она направлялась к иностранцу со свежим пакетом «от воздушной болезни». Старая песня. Ральф всегда занят, если на маршруте трясет. Самолет провалился в очередную яму, кто-то приглушенно охнул, стюардесса слегка развернулась, балансируя при помощи свободной руки, и взгляд ее наткнулся на широко раскрытые, невидящие глаза человека в кресле 1-а. 

«О Боже, он мертв, — пронеслось у нее.  — И сел-то в стельку пьяным, а тут еще тряска… сердце не выдержало».

Взгляд долговязого был направлен прямо на нее, но глаза оставались неподвижными. Остекленевшими. Как у мертвеца. 

Усилием воли стюардесса заставила себя оторваться от этих стеклянных безжизненных глаз. У нее участился пульс, сердце рвалось наружу. Бедняга была в замешательстве: что делать, как поступить. Благодарение Господу, что, по крайней мере, у него нет соседа: некому паниковать. Девушка решила сначала посвятить в это старшую стюардессу, потом сообщить в кабину. Возможно, его завернут в одеяло и прикроют глаза. Табличку о ремнях придется оставить включенной; тогда, даже если они выйдут из облачности, никто не будет таскаться в этот сортир, а на посадке все подумают, что пассажир просто спит… 

Пока эти мысли ускоренным маршем проходили через ее сознание, пустой и безжизненный взгляд не отрывался от нее… и вдруг покойник поднял стакан с содовой и отпил глоток. 

В этот момент самолет сильно тряхнуло, он накренился, и слабый крик испуганной стюардессы потерялся среди куда более громких криков, в которых был неприкрытый ужас. Глаза парня переместились — слегка, однако достаточно, чтобы стюардесса с облегчением поняла, что он жив и видит ее. У нее мелькнуло:  «Надо же, дурища, за мертвеца сочла, а он просто был в своих 50-х… А ведь ему далеко  до старости, несмотря на седину». И стюардесса подошла к нему, игнорируя настойчивые вызовы позади себя. (Конечно, Ральф сильно занят: после их приземления через тридцать минут в О’Хара стюардессам нужно будет избавляться от семи десятков пакетов с блевотиной.) 

— Все в порядке, сэр? — улыбнулась парню стюардесса — правда, улыбка получилась несколько натянутой. 

— Все в порядке, благодарю вас, — откликнулся пассажир. — Все прекрасно. — Стюардесса взглянула на корешок авиабилета и отметила, что его зовут Хэнском. — Правда, слегка трясет, не находите? Думаю, что у вас прибавилось работы. Право же, не стоит тратить на меня время. У меня… — он одарил ее вымученной улыбкой, вид которой вызвал у нее ассоциацию с оскалом пугала в стылом ноябрьском поле. — У меня все в порядке. 

— Просто вы выглядели… (мертвецом) …слегка нездоровым. 

— Я задумался о своем детстве, — объяснил парень. — Только этим вечером я понял, что оно было, по крайней мере, убедился в этом. 

Звенели вызовы. 

— Будьте любезны, стюардесса? — нервно названивал кто-то. 

— Ну если вы убеждены, что вам ничего не надо… 

— Я задумался о запруде, которую мы с друзьями строили, — продолжал Бен Хэнском. — С моими, наверное, единственными друзьями. Точнее, это они строили плотину, а я… — он прервал самого себя, глаза неожиданно зажглись, и Бен рассмеялся — открытым, беззаботным смехом мальчишки, совершенно не подходящим к ситуации в самолете. — …загляделся на них. Вот и все, что я сделал. В конце концов они чертовски напортачили с этой запрудой. Это я помню. 

— Стюардесса?

— Извините, сэр, я должна идти. 

— Да-да, конечно. 

Она заторопилась, довольная, что избавилась от этого пустого, но приковывающего к себе взгляда. 

Бен Хэнском посмотрел в иллюминатор. Вспышки молний возникали из огромного грозового облака милях в двадцати по борту. Облака благодаря вспышкам казались громадным мозгом с подсветкой, набитым дурными мыслями. 

Бен порылся в кармане куртки. Серебряные монеты исчезли. Перекочевали в карман Рикки Ли. Внезапно ему захотелось, чтобы остался — ну хоть один доллар. Он мог пригодиться. Правда, в любом аэропорту он сможет наменять монет, но, скорее всего, это будут те паршивые медяки, которые правительство держит за «деньги». Для вампиров, оборотней и им подобным, что проявляются в полнолуние, необходимо серебро, чистое серебро. Серебро нужно, чтобы остановить монстра. Монстра… 

Бен прикрыл глаза. В ушах стоял звон. Самолет качало, трясло, а в ушах звенело. Что это — вызовы? 

Нет… колокольчик. 

Колокольчик, один-единственный, колокольчик из колокольчиков, самый главный, которого ждешь каждый год по окончании занятий в школе, в конце недели… Колокольчик, возвещающий о свободе, апофеоз школьных звонков. 

Бен Хэнском сидел в первом классе самолета, висящего посреди стихии на высоте двадцати семи тысяч футов, сидел, повернувшись к иллюминатору, и чувствовал, как разрушается временной барьер. Началась какая-то ужасная и удивительная перистальтика. Ему пришло в голову: «Боже мой, я перевариваю собственное прошлое». 

Блики молний играли на его лице. День закончился, хотя Бен и не подумал об этом. На смену 28 мая 1985 года пришло 29 — сквозь мрак и непогодь, разразившуюся этой ночью над западным Иллинойсом; фермеры, умаявшись на своих участках, спали мертвецким сном или смотрели быстрые как ртуть сновидения, и кто знал, что в это время копошилось в их подвалах, амбарах, сараях в «молнии высверках, грома раскатах»… Никто не знал. Налицо было одно: стихия вырвалась на свободу, и бешеные порывы ветра предвещали шторм. 

А колокольчик продолжал звенеть на 27-тысячефутовой высоте, когда самолет вырвался из сплошной грозовой облачности в ясное небо, и полет его стал устойчивее; колокольчик звенел, и под звон его Бен заснул; и пока он спал, барьер между прошлым и настоящим исчез совершенно, и Бен кувыркался через прожитые годы подобно упавшему в бездну путешественнику во Времени Уэлса; он падал и падал в страну «морлоков», и машины гремели и бухали в туннелях ночи. …1981, 1977, 1969, и вот он здесь, в июне 1958; повсюду яркий свет летнего дня, а за спящими веками Бена Хэнскома зрачки сокращаются по указанию дремлющего мозга, чтобы не видеть тьмы, окутавшей западный Иллинойс, а впитывать яркий солнечный свет июньского дня в Дерри, штат Мэн, двадцать семь лет тому назад. 

Колокольчик. 

Звонок. 

Школа. 

Занятия. 

Занятия… 

2

…окончены! Звон колокольчика разнесся по этажам средней школы Дерри — большого кирпичного здания на Джексон-стрит, и звон этот вызвал у пятиклассников, среди которых был и Бен Хэнском, прилив необузданного веселья, а миссис Дуглас, обычно строгая и требовательная, на сей раз даже не делала попыток приструнить класс. Наверное, поняла, что сие неосуществимо.

— Дети! — выждала она паузу. — Минутку внимания напоследок.

Волна возбужденного щебета с примешавшимися ахами и охами вновь поднялась в классе. Миссис Дуглас держала в руке их зачетные карточки.

— Я уверена, что пройду! — весело поделилась Салли Мюллер с Бев Марш, сидевшей в соседнем ряду. Салли была яркой, миловидной и живой девочкой. Бев тоже была симпатичной, но оживленной в тот момент ее назвать было нельзя. Девочка сидела, угрюмо уставившись на свои дешевые босоножки. На щеке слабо желтел синяк.

— А мне плевать, пройду я или нет, — буркнула Бев себе под нос.

Салли фыркнула, показывая тем самым, что настоящая леди не станет так говорить. И повернулась к Грете Бови. Вероятно, подумал Бен, лишь возбуждение последнего звонка заставило Салли сделать ошибку, обратившись к Бев. Салли Мюллер и Грета Бови представляли отпрысков богатых семей с Уэст-Бродвея, в то время как Бев происходила из трущоб Лоуэр-Мейн-стрит. Улицы были всего в полутора милях друг от друга, но Бен прекрасно понимал, что расстояние между ними — как между Землей и Плутоном. Беглого взгляда на замызганный свитер Беверли, на ее юбку не по размеру, будто из посылки от «Армии Спасения»[20], и видавшие виды босоножки было достаточно, чтобы размеры пропасти между ней и Салли Мюллер стали очевидными. Салли и Грета, конечно, были всегда модно одеты и раз в месяц делали «укладку» или как это у них называется, но для Бена это ничего не меняло. Да завивайся они хоть каждый день — все равно останутся парой самодовольных соплюшек.

Беверли нравилась ему несомненно больше… она была много симпатичнее, но Бен никогда в жизни не рискнул бы сказать ей об этом. Все же иногда в середине зимы, когда с улицы проникал слабый сонно-желтый свет будто кот, дремлющий на диване, а миссис Дуглас монотонно вела урок математики (действия с дробями, приведение к общему знаменателю) или рассказывала о запасах олова в Парагвае, в дни, когда занятия, казалось, бывали нескончаемыми и мир вокруг застывал… Бен украдкой бросал взгляды на Беверли, и сердце его отчаянно замирало, а в груди росло что-то светлое. Он думал, что увлечен ею, а может быть, даже и влюблен… Потому что когда «Пингвины» пели по радио «Земного ангела» (дорогая, как я влюблен…), Бену всегда представлялась Беверли. Возможно, все это такая же чепуха, как использованная бумажная салфетка, но все же он не рискнул бы в этом признаться никому. Бен пребывал в убеждении, что толстякам разрешено любоваться симпатичными девушками лишь украдкой. Скажи он кому-нибудь о своем чувстве (правда, сказать было некому), этот кто-то хохотал бы до слез. А уж если бы он признался Беверли, она, наверное, высмеяла бы его (плохо) или даже скорчилась от отвращения (еще хуже).

— Проведем перекличку. Тот, кого я называю, встает… Пол Андерсон… Карла Бордо… Грета Бови… Келвин Кларк… Сисси Кларк…

Вызывая учеников одного за другим, миссис Дуглас переводила взгляд на встающего (исключение составляли близнецы Кларки, одинаковые почти во всем, ходившие всегда только вместе, лишь волосы у них разной длины да девочка носила юбку, а мальчик — джинсы), отбирала и выдавала поочередно зачетные карточки телесного цвета с американским флагом и молитвой на обороте; получивший степенно выходил из класса, спускался в холл, где гулко бухала входная дверь. Они выбегали в летний день и рассыпались, кто куда: кто за «великом», кто с прыгалками, кто-то седлал невидимых коней и распевал гимн от полноты чувств…

— …Марсия Фэдден… Фрэнк Фрик… Бен Хэнском…

Одиннадцатилетний парень встал и бросил исподтишка последний (так ему казалось) этим летом взгляд на Беверли Марш перед выходом к доске. Новенькие негнущиеся голубые джинсы с отбрасывавшими блики медными заклепками издавали при ходьбе «вш-ш-шит-вш-ш-шит»  трением брючин друг о друга. Бедра Бена ходили ходуном, как у девчонок; живот колыхался из стороны в сторону. Несмотря на теплынь, на Бене был мешковатый шерстяной свитер. Он всегда носил свитера, поскольку стеснялся насмешек старшеклассников. Как-то придя в школу после рождественских каникул в одной из подаренных матерью рубашек «Айви Лиг», он был встречен репликой шестиклассника Белча Хаггинса: «Эй, парни, гляньте-ка, что подарил Санта Клаус на Рождество Бену Хэнскому! Смотрите, какие титьки!» После слов Белча от восхитительного ощущения новизны не осталось и следа. Все засмеялись, в том числе и девчонки. Если бы перед ним разверзлась пропасть, Бен не задумываясь бросился бы туда… может быть, даже обрадовался бы такой возможности улизнуть от насмешек.

С той поры он носил свитера. Их было четыре: два синих и по одному зеленому и коричневому. Это было одной из немногих его маленьких побед в детстве, проходившем под знаком неусыпного материнского контроля. Он, наверное, умер бы, если в тот день Беверли Марш хихикала вместе с другими…

— Ты хорошо поработал в этом году, Бенджамин, — прокомментировала, вручая ему карточку, миссис Дуглас.

— Спасибо, миссис Дуглас.

Откуда-то из дальнего конца класса поплыл насмешливый фальцет: «Паси-и-и миси Дугвис».

Это, без сомнения, Генри Бауэрс. Он учился в одном классе с Беном, оставшись на второй год, в то время как его приятели Белч Хаггинс и Виктор Крисс были в шестом. Бен считал, что у Бауэрса есть шанс остаться в пятом еще на год. Миссис Дуглас, перебирая карточки, не назвала имени Бауэрса, и это вызвало некоторые опасения Бена, считавшего себя отчасти ответственным… Генри знал об этом.

Неделей раньше на выпускных экзаменах миссис Дуглас рассадила их в порядке, расписанном на доске. Так получилось, что в последнем ряду соседом Бена стал Бауэрс. По обыкновению, Бен придвинулся вплотную к парте, и ощутив приятное давление на живот, положил руку на тетрадь и стал вдохновенно обкусывать ручку.

Половина времени, отпущенного в этот вторник на контрольную по математике, прошла, когда сбоку ушей Бена достиг шепот. Он был настойчиво-повелительным, как шепот заключенного-ветерана получавшему свободу сообщнику: «Дай списать».

Бен скосил глаза и встретил неистовый взгляд черных глаз Бауэрса. Генри выглядел старше своих двенадцати. Руки и ноги переливались мышцами. Его отец, обладавший репутацией сумасшедшего, имел небольшой участок в конце Канзас-стрит, вблизи дороги на Ньюпорт, и Генри проводил на нем чуть не тридцать часов в неделю на прополке, поливке, посадке, обрезке, выкапывании и сборе, если только было, что собирать.

Волосы Генри были пострижены до того коротко, что просвечивал череп. В заднем кармане джинсов он всегда носил депилятор, в результате чего на лбу волосы смотрелись как зубья сенокосилки. За ним вечно тянулся аромат фруктовой жвачки. Он носил розовый жакет мотоциклиста. Однажды кто-то из четвертого класса имел неосторожность высказаться по поводу этого жакета. Генри развернулся к маленькому наглецу с проворностью ласки и быстротой гадюки и выдал парнишке пару зуботычин. Нахал потерял три передних зуба, а Генри получил в школе двухнедельный отпуск. Бен втайне рассчитывал, что Бауэрса выгонят. Но не тут-то было. Расчет не оправдался. Через две недели Генри появился на школьном дворе в излюбленном жакете, настолько безжалостно обкорнав волосы, что казалось, они вылезают местами. Подглазья были украшены лиловыми фингалами, видимо назначенными сумасшедшим отцом как рецепт от драк на школьном дворе. Фингалы выглядели застарелыми. Ребята запомнили этот инцидент, поскольку вынуждены были как-то сосуществовать с Генри. Насколько знал Бен, больше попыток посмеяться никто не предпринимал.

Когда зловещий шепот призвал Бена дать списать, у того с космической скоростью пронеслись три мысли (несмотря на неповоротливое тело, Бен обладал реактивным разумом). Первая: если миссис Дуглас застукает Генри за списыванием, они оба получат «незачет». Вторая: если он не даст списать, Генри изловит его после занятий и наградит парой хороших тумаков, возможно, при поддержке Хаггинса и Крисса, которые будут держать за руки. Это были мысли ребенка, и ничего удивительного: он и был ребенком. Третья, и последняя, однако, выражала утонченность и мудрость взрослого.

«Он может избить меня, это так. Но может быть, этого и не случится: ведь осталась всего неделя. Надо лишь очень постараться. А за лето он, наверное, забудет. Он глуп, и если провалит контрольную, то останется на второй год. А я перейду в следующий класс. И больше мы с ним не встретимся. Я закончу школу раньше… и освобожусь от него». 

— Дай списать, — повторился шепот. Черные глаза метали молнии.

Бен отрицательно покачал головой и накрыл тетрадь рукой.

— Я прибью тебя, толстозадый, — прошептал Генри несколько громче. В его тетради белела пустота. Он был в полном отчаянии. Если он провалится и останется на второй год, отец просто вышибет ему мозги. — Дай списать, или тебе плохо будет.

Бен вновь отрицательно мотнул головой, хотя поджилки предательски затряслись. Он напугался, но решение было уже принято. Бен пришел к нему, прислушавшись к голосу разума, и это тоже пугало его отчасти. Пройдут долгие годы, пока он осознает свою способность к мгновенным и хладнокровным оценкам, тщательность и прагматичность в составлении смет в сочетании с нерушимой уверенностью в своей правоте… Но тогда это напугало его даже больше, чем угроза возмездия Генри. От Бауэрса он сбежит. Эта мысль успокоила Бена.

— Что за разговоры сзади? — послышался отчетливый голос миссис Дуглас. — Если это повторится, я отберу  ваши работы

На десять минут воцарилось молчание. Головы склонились над экзаменационными листками, пахнувшими свежими красными чернилами. Сбоку поплыл шепоток Генри, тонкий, едва внятный, но приводящий в уныние своей клятвенной проникновенностью: «Ты умрешь, толстяк».

3

Бен, забрав свою карточку, ретировался, моля Бога, чтобы Он не дал встретиться одиннадцатилетнему толстому парнишке с Генри Бауэрсом, который по алфавиту покинул класс раньше и мог поджидать Бена на выходе.

Он не сбежал вниз по лестнице, как другие, хотя и мог  это сделать, и даже достаточно быстро для ребенка его габаритов. Бену казалось, что это будет смешным со стороны. Однако он довольно быстрым шагом направился через холодный, пропахший книгами холл навстречу яркому июньскому солнцу. Остановившись на пороге, он повернулся лицом к солнечным лучам, блаженствуя от тепла и свободы. Сентябрь наступит через миллион лет, и если календарь утверждает другое, значит, он врет. Лето должно быть длиннее, чем просто три календарных месяца, и оно принадлежит ему. Бен чувствовал, что вырос как водонапорная башня, больше — до размеров города.

Кто-то с силой толкнул его. Блаженные мысли о лете, отвлекшие Бена от действительности, мгновенно испарились, и он закачался на краю каменной ступеньки. Уцепившись за металлические перила, Бен едва удержался от падения.

— Прочь с дороги, мешок с дерьмом. — Это оказался Виктор Крисс с налаченными и набриолиненными волосами. Он сошел по ступенькам к воротам: руки в карманах, ворот рубашки вздыбился как капюшон, развязанные шнурки тупоносых ботинок волочились в пыли.

Бен с участившимся сердцебиением заметил Белча Хаггинса, остановившегося посреди улицы с окурком в руке. Тот пожал руку Виктору и протянул ему сигарету. Виктор, сделав затяжку, вернул ее владельцу, затем бросил взгляд в сторону Бена, застывшего на полпути, сказал что-то, и они разошлись. Лицо Бена занялось краской. Вечно его достают. Такая, видно, судьба.

— Тебе здесь так понравилось, что ты решил остаться? — спросил чей-то голос над его плечом.

Бен обернулся, и лицо стало еще жарче. Голос принадлежал Беверли Марш; ее каштановые кудри ослепительно струились вокруг головы и по плечам; глаза были красивого серо-зеленого оттенка. Свитер, закатанный по локти, износился на сгибе шеи и выглядел таким же мешковатым, как у Бена. Очертания груди размывались, но Бена это не беспокоило: когда чувство приходит до половой зрелости, оно приливает ясными и чистыми волнами; ему трудно противостоять, да Бен и не делал попыток. Он просто отдался ему. Это был какой-то глупый восторг, и стеснительность, вполне, впрочем, обычная для него, а кроме того… неизъяснимое блаженство. Эти безысходные ощущения перемешались в его сознании, принося в итоге какое-то болезненное удовлетворение.

— Нет, — прохрипел он, — не думаю, — и по его лицу расползлась глупая блаженная улыбка. Он догадывался, что выглядит идиотом, но стереть ее не мог.

— Ну что ж. Занятия кончились, и слава Богу.

— Желаю… — опять хрип. Бен прочистил горло и покраснел от этого еще больше. — Желаю приятных каникул, Беверли.

— И тебе того же, Бен. Еще увидимся.

Она быстро сбежала по ступенькам, провожаемая влюбленным взглядом Бена, который подмечал каждую деталь: пестроту ее юбки, подрагивание пышных каштановых волос при ходьбе, молочный цвет кожи, маленький заживающий шрам на икре и (по некоторым причинам это последнее вызвало новый прилив чувств, такой сильный, что Бен вынужден был снова уцепиться за перила; чувство было огромным, неясным и милосердно-кратким; возможно, первый сексуальный сигнал, не коснувшийся тела, когда эндокринные железы еще спят и не развили бурную деятельность подобно яркому июньскому солнцу) ярко-зеленый браслет на правой лодыжке, пускавший солнечных зайчиков.

В ушах зазвенело. Бен спустился как хилый старик, провожая взглядом повернувшую налево девушку. Через мгновение Беверли скрылась за высокой оградой, отделявшей школьный двор от улицы.

4

Он остановился лишь на минуту и затем, пока ребята пробегали мимо него с веселыми криками, вдруг вспомнил о Генри и поспешил обогнуть здание. Бен пересек детскую площадку, зацепив на ходу кольца и заставив их сталкиваться с бряканьем, вышел через малые ворота на Чартер-стрит и повернул голову налево, не оглянувшись на здание, в котором провел почти девять месяцев. Засунув карточку в задний карман, Бен засвистел. Кеды на нем были явно на вырост, потому, пройдя кварталов восемь, он уже не чувствовал пяток.

Из школы он ушел сразу после полудня; мать не придет раньше шести, потому что по пятницам делает заход по магазинам. Значит, остаток дня в его распоряжении.

Бен спустился к Маккаррон-парку и сел под деревом, повторяя шепотом время от времени: «Я влюблен в Беверли Марш» — смакуя с каждым разом романтику фразы. В то время, как в парк вбежала группа ребят, готовясь к бейсбольной схватке, Бен дважды прошептал «Беверли Хэнском» и окунулся в траву: охладить пылавшие щеки.

Встав через некоторое время, он двинулся сквозь парк к Костелло-авеню. Его конечной целью была публичная библиотека Дерри, расположенная в пяти кварталах. Почти на выходе из парка его настиг оклик шестиклассника Питера Гордона: «Эй, сисятый! Хочешь сыграть, а то у нас на поляне больно много места!» Это вызвало взрыв хохота. Бен мгновенно бросился наутек, вобрав голову в плечи, как черепаха в панцирь.

Но все равно счастливое состояние не проходило; в другое время парни, возможно, нагнали бы на него страху, а может быть, прогнали сквозь строй, вываляли бы в пыли и довели до слез. Сегодня они слишком были увлечены игрой, первой в летние каникулы, и Бен продолжил беспрепятственно свой путь.

Пройдя три квартала по Костелло, он углядел у края ограды нечто интересное и сулящее выгоду. Сквозь открытый старый портфель поблескивало стекло. Бен вытряхнул содержимое портфеля к своим ногам. Казалось, его сегодня преследует удача. Там были четыре пивных бутылки и еще четыре из-под содовой. Большие бутылки стоили пятицентовик, пивные — по 2 цента. Итого 28: находка превосходила самые счастливые ожидания.

«Ай да я», — хвастливо подумал Бен, не имевший намерения заходить в лавку со сладостями. Он двинулся дальше, придерживая портфель за днище. В конце улицы был рынок. Заглянув туда, Бен обменял посуду на деньги, а деньги — на конфеты. Осталось еще четыре цента. Взгляд на коричневый портфель с грузом сладостей навел его на мысль…

(если все это съесть, Беверли Марш никогда не посмотрит в мою сторону) 

…но поскольку она была неприятной, Бен прогнал ее. Это было при сегодняшнем его настроении нетрудно.

Спроси его кто-нибудь: «Бен, ты одинок?», — он смерил бы спрашивающего удивленным взглядом. Так вопрос не стоял. У него не было друзей, но были мечты и книги. У него был пластилин. У него был большой набор «Конструктор», чтобы сделать что угодно. Мать часто подмечала, что построенные им здания красивее натуральных. А ко дню рождения в октябре он рассчитывал получить в подарок от матери суперконструктор, с которым можно создать часы не хуже настоящих или автомобиль с почти натуральной приборной доской. «Одинок? — переспросил бы он. — Ха! Еще чего!»

Врожденная детская слепота не дает возможности проявить себя, пока кто-нибудь не обратит на это специально внимание. Только оглядываясь назад, в прошлое, ощущаешь способность оценить свои собственные детские представления. Если бы изменились условия жизни, ввелись какие-то ограничения, Бен, наверное, понял бы, что одиночество — краеугольный камень его детства. Оно просто было — как большой палец на руке или маленькая зазубрина на передних зубах, которая давала о себе знать, когда он нервничал и сбивался на скороговорку.

Беверли была сладкой мечтой; конфеты были сладкой реальностью. Со сладостями Бен был дружен. На пути между рынком и библиотекой он ухитрился слопать все содержимое портфеля. Он честно пытался сохранить часть, чтобы съесть за вечерней телепередачей; обычно он загружал конфеты в пластиковую коробку, выуживая их оттуда одну за другой; Бен любил хруст, с которым они раскусывались, но больше всего — отправлять их поочередно в рот как ребенок, убивающий себя сахаром. Вечером должен быть фильм «Быстрые птицы»  с Кеннетом Тоби в роли бесстрашного пилота геликоптера, потом «Силки»,  где использовались реальные события, лишь имена были изменены, чтобы оградить людей от беспокойства, и еще фильм, где снимался его любимец Бродерик Кроуфорд в роли патрульного Дэна Мэтьюса. Кроуфорд был стойким,  Кроуфорд был значительным,  никогда не брал взяток и, наконец… он был толстым.

Бен добрался до угла Костелло и Канзас-стрит и перешел на другую сторону к библиотеке. В действительности зданий библиотеки было два: одно старое каменное, стояло ближе к улице. Оно было построено купцом-лесоторговцем в 1890 году. За ним возвышалось новое здание из песчаника — библиотека для детей. Оба здания связывал застекленный коридор.

Ближе к центру Канзас-стрит становилась односторонней для движения, и Бен, пересекая ее, посмотрел лишь направо. Брось он взгляд налево — ему пришлось бы пережить неприятное потрясение. В тени большого дуба перед зданием местного клуба самодеятельности в квартале от библиотеки застыли в ожидании развития событий три его злых гения — Белч Хаггинс, Виктор Крисс и Генри Бауэрс.

5

— Прихватим его, Хэнк, — тяжело задышал Виктор.

Генри проводил взглядом жирного маленького хорька, перебегавшего улицу тряся брюхом, с вихром на затылке (чертов недоносок!) и колышущимся как у девок задом. Он прикидывал расстояние между ними и Хэнскомом и между парнем и библиотекой, где тот окажется в безопасности. Генри решил, что можно было бы его перехватить, но Хэнском наверняка позовет на помощь. Маленького хорька от этого не удержать. Хэнском завопит, сбегутся взрослые, а Генри не любил их вмешательства. Эта сука Дуглас сказала Генри, что он провалил английский и математику и что отпускает его с условием, что отберет у него четыре недели летних каникул. В любом случае Генри оставался на второй год. А значит, отец опять побьет его. Четыре часа в школе в течение четырех недель страды — да отец успеет избить его, по крайней мере, полдюжины раз, а может, и больше. Но он уже примирился с этой суровой перспективой, поскольку предстояло вынести резолюцию по этому маленькому жирному недоноску.

Всестороннюю резолюцию…

— Может, пойдем? — облизнул губы Белч.

— Подождем, когда выйдет.

Они проводили взглядом Бена, скрывшегося за двойными дверями, и сели на газон, дымя сигаретами и рассказывая друг другу анекдоты и байки из жизни шоферов и продавцов в ожидании, когда парень выйдет обратно.

Генри понимал, что Хэнскому деться некуда. И когда он выйдет, Генри сделает так, что Хэнском пожалеет, что родился на свет.

6

Библиотека доставляла наслаждение Бену.

Здесь всегда было прохладно, даже в самые жаркие и длинные летние дни. Бену нравились ее тихие шорохи, изредка нарушаемые чьим-нибудь шепотом, слабый стук штампа библиотекаря, делавшего отметки на читательских и книжных формулярах, шелест страниц, переворачиваемых в зале периодики, где сидели старики, углубившись в газеты, сшитые в толстенные стопки. Ему нравилось особое освещение: дневного света, проникавшего через высокие и узкие окна, либо цепочки сферических ламп, отбрасывавших ленивые тени в зимние вечера под завывание ветра снаружи. Ему нравился запах книг: пикантный, слегка загадочный. Он любил прогуливаться между рядами стеллажей библиотеки для взрослых, глядя на тысячи томов и представляя себе целую жизнь внутри каждого, — так же, как любил гулять по своей улице в закатных дымно-мглистых сумерках позднеоктябрьского дня, когда от солнца оставалась лишь оранжевая кривая на горизонте, рисуя себе жизнь, протекавшую за окнами: люди смеются и спорят, дарят цветы, кормят детей, а может быть, ласкают их, гримасничая…

Бена приводил в восхищение застекленный проход между старым зданием и детской библиотекой, в котором было жарко даже зимами, если не случалось полосы облачных дней; миссис Старрет, главный детский библиотекарь объяснила ему, что это так называемый «эффект зеленого дома». Бен был сражен. Много позже он построит новый корпус Би-Би-Си[21] в Лондоне — предмет горячих споров, которые, казалось, не кончатся и через тысячу лет, и никому (кроме самого Бена) было невдомек, что здание нового центра представляет собой застекленный переход публичной библиотеки Дерри, вывернутый наизнанку.

Детская библиотека ему тоже нравилась, хотя и не было в ней того призрачного шарма, чем буквально дышало старое здание с его сферическими лампами и изогнутыми металлическими лестницами, слишком узкими, чтобы разойтись двоим; один должен был уступить дорогу. Детская библиотека была более светлой и солнечной, более шумной, несмотря на таблички-призывы «Просьба соблюдать тишину», расставленные повсеместно. Шум, как правило, доносился из уголка, где были детские комиксы. В этот день Бен попал к началу часа чтения. Хорошенькая молодая девушка-библиотекарь мисс Дэвис читала детям про трех козлят.

— Кто это вышагивает по моему мосту?  — говорила мисс Дэвис низким, ворчливым голосом тролля. Несколько малышей, раскрыв рты, хихикали; остальные следили за ней, серьезно внимая голосу тролля как внимали по ночам голосам в своих сновидениях, и их серьезные взгляды отражали извечное очарование сказок: будет ли чудовище добрым или оно в конце концов съест?

Повсюду размещались яркие плакаты. Вот симпатичный парнишка чистит зубы, пока не появляется пена как у собаки, страдающей бешенством; а вот плохой мальчишка курит сигарету (КОГДА Я ВЫРАСТУ, Я БУДУ БОЛЕТЬ КАК МОЙ ПАПА, — гласил плакат); рядом была чудесная фотография с биллионом булавочных головок, светящихся в темноте. Надпись под ней была следующей:

ОДНА МЫСЛЬ СВЕТЛЕЕ ТЫСЯЧИ СВЕЧ

(Ральф Уолдо Эмерсон)

Были призывы типа: «ВСТУПАЙТЕ В СКАУТЫ». Был плакат, проводящий мысль «СЕМИНАРЫ ДЕВУШЕК СЕГОДНЯ ГОТОВЯТ ЗАВТРАШНИХ ЖЕНЩИН». Были объявления о наборе в группы обучения теннису и самодеятельности в городском клубе. Конечно же, один из плакатов приглашал ребят «пройти программу внеклассного чтения во время летних каникул». Бен был фанатом этой программы. Он получал карту Соединенных Штатов для пометок. Затем каждая прочитанная им книга снабжалась ярлыком штата с информацией по нему: птица — символ штата, цветок — символ штата, год образования, кто из президентов (а то и несколько) представлял его. По заполнении всех 48 ярлыков[22] Бен получал книгу в дар. Чертовски приятное дело. Бен поступал согласно девизу «Не откладывай в долгий ящик».

Заметный с любой позиции благодаря цветовому буйству плакат вблизи оказывался скучнейшим объявлением, прибитым к доске, — никаких карикатур и цветных фотографий, лишь черный шрифт на белом бланке объявления:

ПОМНИ О КОМЕНДАНТСКОМ ЧАСЕ

7 П.П.[23]

ПОЛИЦЕЙСКОЕ УПРАВЛЕНИЕ ДЕРРИ

Бена залихорадило при взгляде на него. Возбужденный получением карточки, мучимый мыслями о Генри Бауэрсе, преследуемый мечтами о Беверли и уже вкусивший свободной жизни, он совершенно забыл о комендантском часе и убийствах.

В городе ходили слухи о многочисленных злодеяниях; общее мнение сводилось к тому, что с прошлой зимы их произошло четыре, а если считать Джорджа Денборо — то пять (однако большинство расценивало смерть малыша как несчастный случай). Первым номером стояла, безусловно, Бетти Рипсом, найденная через день после Рождества у ограды в конце Джексон-стрит. Тринадцатилетняя девочка была изувечена и вмерзла в грязный грунт. В газетах об этом не писали, и взрослые предпочитали не обсуждать это событие в присутствии Бена. Информация собиралась им по крохам из подслушанных разговоров.

Тремя-четырьмя месяцами позже, незадолго до начала рыболовного сезона на берегу реки милях в 20 восточнее Дерри рыбак подцепил багром нечто похожее на бревно. Вытащив находку на берег, он с ужасом обнаружил, что это — рука с кистью и частью предплечья ребенка. Багор зацепил трофей за кожу между большим и указательным пальцами.

Полицейская служба — патрульные — обнаружили останки Шерил Ламоника в 70 ярдах ниже по течению; тело зацепилось за дерево, упавшее в реку предыдущей зимой. Лишь случай не позволил ему уплыть в Пенобскот и далее в океан.

Шерил было 16 лет. Она была местной, но в школу не ходила: за три года до этого у нее родилась дочь Андреа. Жили они с родителями Шерил. «Шерил была диковатой, но хорошей девочкой, — рассказывал патрульным ошеломленный отец. — Энди все время спрашивает, где мама, а как я могу ей объяснить?»

В течение пяти недель Шерил считалась пропавшей без вести — до обнаружения останков. Следствие по делу о смерти Шерил Ламоника началось с посылки, начисто лишенной логики: якобы она была убита одним из ее приятелей. У девушки было много знакомых парней, служивших на военной базе по дороге на Бангор. «Они в большинстве своем были неплохими парнями», — делилась с полицейскими мать Шерил. Одним из «неплохих парней» оказался сорокалетний полковник ВВС, имевший жену и троих детей в Нью-Мексико[24]. Профессией другого, сидевшего в Шоушэнке, были карманные кражи.

Полиция продолжала рассматривать версию «приятеля». Искали и бродягу, что тоже было возможно. Сексуального маньяка.

Но для сексуального маньяка оказался безразличен пол ребенка. В конце апреля классный руководитель вместе со своим восьмым классом во время внешкольного занятия обратили внимание на пару красных тапочек и голубой плисовый детский комбинезон, торчащие из дренажной трубы на Мерит-стрит. Конец улицы был непроезжим: бульдозер срыл асфальт. Улица вела к Бангорской магистрали.

Тело, найденное в трубе, принадлежало трехлетнему Мэтью Клеменсу, родители которого отнесли в полицейское управление заявление о пропаже ребенка всего лишь днем раньше (фото Мэтью помещалось на передней полосе «Дерри Ньюс»;  в камеру смотрело усмешливое лицо в нахлобученной на голову кепке с эмблемой «Ред Сокс»[25]. Семья Клеменсов жила на Канзас-стрит, в противоположной части города. Его мать была страшно расстроена и совершенно замкнулась в себе; она рассказала в полиции, что Мэтти катался на трехколесном велосипеде по тротуару перед домом (дом стоял на углу Канзас-стрит и Кошут-лейн); она понесла белье в сушилку и, выглянув в очередной раз в окно, заметила лишь перевернутый велосипед, валявшийся на газоне между тротуаром и дорогой; одно из его колес крутилось, останавливаясь.

Это последнее событие переполнило чашу терпения шефа управления Бортона. Он объявил с 7 вечера комендантский час, собрав на следующий день специальную сессию городского совета; его решение было единодушно одобрено и вступило в силу со следующего дня. За маленькими детьми, согласно статье в «Дерри Ньюс»,  дополнительно присматривали. Месяц спустя произошло собрание в школе, где учился Бен. Шеф полиции вышел на сцену и, засунув пальцы за ремень портупеи, заверил собравшихся, что поводов для беспокойства не будет при соблюдении ими нескольких простых правил: не разговаривать с бродягами, исключить поездки с незнакомыми,  а главное — не забывать, что «полицейский — ваш друг» и… соблюдать комендантский час.

Две недели спустя мальчик, о котором Бен знал лишь понаслышке (он учился в параллельном пятом), заглянув в одну из сточных решеток на Нейболт-стрит, заметил нечто похожее на парик. У мальчика (его звали то ли Фрэнки Росс, то ли Фредди Рот) было собственное незапатентованное изобретение, которое он называл «ПОТРЯСНАЯ ПАЛКА-ПРИЛИПАЛКА». Когда он говорил, так и слышались большие буквы (даже не просто заглавные, а еще и светившиеся неоном, как на вывесках). «Потрясная палка-прилипалка» на поверку оказалась обычной березовой дубинкой с массивным куском жвачки на острие. В свободные часы Фрэнки/Фредди разгуливал с ней по Дерри, заглядывая в кюветы и водостоки. Иногда ему улыбалась удача: он находил центы, реже — даймы[26] и уж совсем редко — никели (по каким-то одному ему понятным соображениям он говорил о них как о «прибрежных монстрах»). Углядев монету, Фрэнки/Фредди пускал в действие свое изобретение. Тычок через решетку — и деньги находили нового хозяина.

Слухи о Фрэнки/Фредди доходили до ушей Бена задолго до того, как парень приобрел известность, найдя тело Вероники Гроган. «Этот тупица, — доверительно сообщил как-то Бену в школе мальчик по имени Ричи Тозье — костлявый очкарик, видевший, по подозрению Бена, не больше крота; выражение бесконечного удивления отражалось во взгляде, увеличенном сильными линзами; из-за выдающихся вперед зубов он получил прозвище «зубастый бобр»; учился Тозье в одном классе с Фрэнки/Фредди, — тычет палкой в водостоки целыми днями, а ночью обдирает свою жвачку и жует».

— Какая гадость! — с отвращением воскликнул Бен.

— Согуасен, буатец-куолик, — заметил Ричи отходя.

Долго тыкал Фрэнки/Фредди палкой в водосток, уверенный, что нашел парик, в предвкушении, что сможет высушить его и подарить матери на день рождения. Но после серии тычков и уколов из мутной воды всплыло лицо мертвеца с прилипшими к щекам листьями и грязью в раскрытых глазах.

Парень с воем устремился к дому.

Вероника Гроган училась в четвертом классе церковной школы на Нейболт-стрит; знакомые матери Бена называли учеников этой школы «христосиками». Девочка немного не дожила до десятого дня рождения.

Сразу после этого случая Арлина Хэнском, придя после работы, взяла Бена в гостиную и усадила рядом с собой на кушетку. Взяв его за руки, она пристально всмотрелась в сына. Бен отвернулся, чувствуя неловкость.

— Бен, — спросила она после минутной паузы, — ты ведь неглуп.

— Нет, мама, — ответствовал Бен, чувствуя, как неловкость растет. Ясного суждения на этот счет у него не было: просто такая мысль не приходила ему в голову. К тому же он не мог припомнить, когда его мать бывала столь серьезной.

— Нет, — эхом откликнулась она. — И мне так кажется.

Она надолго замолчала, меланхолично разглядывая что-то за окном. Бен подумал даже, что мать забыла о его присутствии. Арлина Хэнском выглядела достаточно молодо: ей было всего 32 года, хотя наличие растущего ребенка наложило отпечаток на ее лицо. 40 часов в неделю она проводила на текстильной фабрике Старка в Ньюпорте мотальщицей-укладчицей и зачастую натужно кашляла по вечерам от пыли и линта. Бена порой это пугало. В такие ночи он долго лежал без сна, вглядываясь в темноту за окном рядом с кроватью, представляя, что с ним будет, если мать умрет. Он пытался представить себя сиротой — «государственным ребенком» (это в его представлении сводилось к жизни на ферме, где его заставят вкалывать от зари до зари, либо пошлют в детский приют в Бангоре). Бен убеждал самого себя, что глупо тревожиться о таких вещах, но его позиция выглядела шаткой. Как, собственно, несерьезной была тревога — за себя и за нее. Она упрямая женщина, его мама, и практически во всем настаивает на своем, но она — хорошая, и Бен очень ее любит.

— Ты знаешь об этих убийствах? — обернулась к нему Арлина.

Бен кивнул.

— Думаю, что это… — она споткнулась на слове, потому что ни разу не произносила его в присутствии сына, но обстоятельства не оставляли выбора, — сексуальные преступления. Может так, а может и нет. Может, это последнее, а может, будут еще. Этого не знает никто — кроме сумасшедшего, который охотится на детей. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Бен снова кивнул.

— И ты знаешь, что я подразумеваю, когда говорю «сексуальные преступления»?

Бен представлял себе это очень смутно, но вновь кивнул — на всякий случай, лишь бы мать не проводила параллелей с птичками или пчелками; подобные вещи всегда смущали его.

— Я беспокоюсь за тебя, Бен. Меня беспокоит, что я не всегда верно поступаю по отношению к тебе.

Бен промолчал, поежившись.

— Ты предоставлен самому себе. Слишком, как мне кажется. Ты…

— Мам…

— Помолчи, я еще не кончила говорить, — оборвала она, и Бен смолк. — Веди себя осторожнее, Бенни. Наступает лето, я не хочу портить тебе каникулы, но ты обещай мне быть осторожнее и каждый день возвращаться с улицы к ужину. Когда у нас ужин?

— В шесть.

— Вот именно. Поэтому: если я накрываю на стол, наливаю тебе молоко и замечаю, что тебя нет в ванной и ты не моешь там руки, я направляюсь к телефону и звоню в полицию, сообщая им, что ты исчез. Тебе ясно?

— Да, мама.

— Ты веришь, что я сделаю это?

— Да.

— Может быть, все страхи напрасны, но теперь это кажется мне необходимым. Сбрасывать со счетов мальчиков нельзя. Ясное дело, каникулы на носу, все мальчишки разлетаются как пчелы из улья — играть в мяч или во что-то еще. Ты тоже, наверное?

Бен грустно кивнул, подумав про себя, что уж если она не знает, что у него нет друзей, то могла бы, по крайней мере, догадаться об этом. Самому ему не пришло бы в голову делиться с матерью этим обстоятельством.

Арлина вытащила из кармана халата какой-то предмет и протянула сыну. Это была небольшая пластмассовая коробочка. Бен открыл ее. Увидев содержимое, он раскрыл от удовольствия рот.

— Блеск!  — только и смог сказать он. — Большое спасибо! 

Это были наручные часы «Таймекс» с маленькими серебристыми цифрами и ремешком из кожзаменителя. Арлина завела их и поставила время; Бен с наслаждением вслушивался в тиканье.

— Черт, как здорово! — он с энтузиазмом наградил мать звонким поцелуем в щеку.

Она закивала, улыбаясь, удовлетворенная его реакцией. Затем вновь посерьезнела.

— Надевай, носи, заводи, береги и не теряй.

— Окэй.

— Теперь ты знаешь время и не должен опаздывать. Помни, что я сказала: если не появляешься вовремя, тебя начинает по моему звонку искать полиция. Ни на минуту не смей опаздывать, по крайней мере пока не поймают этого ублюдка.

— Я понял, мама.

— Еще одно. Я не хочу, чтобы ты ходил один. Тебя достаточно предупреждали, чтобы не брал конфеты у посторонних и не ездил никуда с незнакомыми. Мы с тобой знаем, что ты не дурак и достаточно хорошо развит для своего возраста, но помни, что взрослый мужчина, особенно сумасшедший, всегда одолеет ребенка, если захочет. Поэтому когда собираешься в парк или библиотеку — иди с друзьями.

— Хорошо, мам.

Она вновь выглянула в окно с нескрываемой тревогой и вздохнула.

— Когда такое случается, о хорошем быстро забываешь. В городе не все в порядке. Мне всегда так казалось. — Арлина повернулась к сыну, сдвинув брови. — Ты много гуляешь, Бен. Ты, наверное, знаешь любой уголок в Дерри, так? По крайней мере, в городской черте.

Всего Бен не знал, но знал большую часть. Парень был настолько захвачен созерцанием подарка, что скажи мать, что в музыкальной комедии о второй мировой войне Джон Уэйн играл роль Гитлера, — и он согласно кивнет. Поэтому он кивнул не раздумывая.

— Тебе встречалось что-нибудь? — спросила мать. — Кто-то или что-то подозрительное? Необычное? Настораживающее?

Удовольствие от подарка, признательность матери за доставленную ему маленькую радость (и вместе с тем легкое смущение от собственной несдержанности) чуть было не толкнули его рассказать матери о происшествии в январе.

Бен открыл рот и — может, интуитивно? — быстро закрыл его.

Что же это, в самом деле? Интуиция. Не более… и не менее. Дети часто находят интуитивно верное решение сложной ситуации, чувствуя, что, последовав ему, сохранят спокойствие. По этой причине Бен и смолчал. Было, правда, еще нечто, отнюдь не благородное. С его матерью могло быть и тяжело. Она могла стать властной. Арлина никогда не называла его «толстым», лишь «крупным» (иногда уточняя: «крупным для своего возраста»), и когда образовались остатки от ужина, приносила их Бену, смотревшему телепередачу или делавшему домашнее задание, и он поедал их, ненавидя себя за это (но никогда — свою мать; этого делать Бен не осмеливался: Бог покарает, когда узнает про такое). Вполне возможно, что какая-то часть его существа — спрятанная не ближе, чем Тибет — предполагала и заранее одобряла мотивы этого стабильного «подпитывания». Любовь ли это? Или что-то еще? Во всяком случае, он задавался этим вопросом. И вот еще: она не знала, что у него нет друзей. Такое незнание определило недоверие к ней и заставляло его усомниться в реакции на историю, случившуюся с ним в январе. Которую он чуть было не рассказал. Если, конечно, что-то было… Приходить к шести и оставаться дома… Может, не так уж и плохо. Можно читать, смотреть телевизор,

(кушать) 

строить что-нибудь из «конструктора»… Но остаться на целый день — это уж просто катастрофа… а именно это его и ожидало, расскажи он матери о том, что видел — или думал, что видел — в январе.

И Бен промолчал.

— Нет, мама, — уверенно заявил он. — Разве что мистер Маккиббон рылся в чужом хламе.

Это вызвало у нее смех — она не любила мистера Маккиббона, бывшего республиканцем, как и «христосики». А смех снимал вопрос… В ту ночь Бен заснул поздно, растревоженный, однако, совсем не сиротской своей долей в этом полном беспокойства мире, и не тем, что был предоставлен самому себе. Напротив, он знал, что его любят, что он в безопасности, поскольку лежит в своей постели, смотрит на лунный свет, падающий из окна на его кровать и пол. Бен то и дело подносил к уху «Таймекс», прислушиваясь к тиканью, а когда надоедало слушать, смотрел на циферблат, мерцающий радием.

Наконец он заснул, и ему приснилось, что играет в бейсбол в парке. Он только что поразил цель, и товарищи по команде столпились вокруг с поздравлениями, любовно тузили его и хлопали по спине в знак одобрения. Вот он в их тесном кругу идет в раздевалку. Он даже сплакнул во сне от гордости и счастья… и вдруг поднял взгляд на противоположную сторону поля, где центральная линия обрывалась шлаковым покрытием и — дальше — пустырем, заросшим сорняками и уводящим в Барренс. Меж кустов за полем стояла едва заметная фигура. Рука в белой перчатке держала связку воздушных шариков — красных, желтых, голубых, зеленых. Фигура звала его. Бен не видел лица, но различал мешковатый сюртук с крупными оранжевыми помпонами-пуговицами и болтавшийся конец желтого галстука.

Это был клоун.

«Впоуне согуасен, куолик»,  — подтвердил голос фантома.

Проснувшись поутру, Бен начисто забыл сновидение, но подушка была влажной… будто он ночью плакал…

7

Он подошел к столу главного библиотекаря, стряхнув цепочку мыслей, связанных с комендантским часом, как пес стряхивает с себя воду после купания.

— Привет, Бенни, — заметила его миссис Старрет. Как и миссис Дуглас в школе, она неподдельно радовалась его появлению. Взрослые, особенно те, кто по долгу службы воспитывал детей, восхищались вежливостью Бена, его мягким, вкрадчивым тоном, вдумчивостью и легким юмором. У большинства его сверстников те же самые качества вызывали тошноту. — Ты уже успел устать от школьных каникул?

Бен улыбнулся. Это была стандартная острота миссис Старрет.

— Еще нет, — ответил он. — Ведь прошло всего… — он посмотрел на часы — …час и семнадцать минут. Дайте мне еще час.

Миссис Старрет рассмеялась, прикрывая рукой рот, потом спросила, не хочет ли он разметить программу летнего чтения, и Бен утвердительно кивнул. Она выдала ему карту США, которую Бен с благодарностью принял.

Он пошел по стеллажам, выдвигая книги то здесь, то там, оценивая, ставя обратно. Выбор книг — дело серьезное. Здесь нужна внимательность. Это взрослым разрешено брать сколько душе угодно, а детям — лишь три. Выберете чепуху — и вы влипли.

Он долго отбирал три: «Бульдозер», «Вороной жеребец»  и «Горячий револьвер»  с автором Генри Грегором Фелсеном.

— Эта тебе вряд ли понравится, — заметила миссис Старрет, ставя штамп. — Она слишком кровавая. Я обычно даю ее подросткам с водительскими правами: им есть над чем призадуматься. Мне кажется, что многие после этой книжки сбавляют обороты, по крайней мере, на неделю.

— Хорошо, я буду иметь в виду, — кивнул Бен, кладя книги на стол вдали от уголка комиксов, где козленок Билли «разбирался» с троллем под мостом.

Бен поработал немного с «Горячим револьвером»,  и книга не показалась ему такой уж плохой. Вовсе нет. Была она о парне, который отлично водил машину, и об интригане-копе, все время старавшемся его задержать. Бен уяснил, что в Айове нет ограничения скорости. Это было для него новостью.

Прочтя три главы, он оторвался от книги, зацепив взглядом плакат, на который раньше не обратил внимания. Композиция вверху (библиотека определенно сдружилась с рекламой) представляла довольного почтальона, вручавшего письмо счастливому ребенку. «В БИБЛИОТЕКАХ ЕЩЕ И ПИШУТ ПИСЬМА! — гласила надпись под плакатом. — НАПИШИТЕ СВОЕМУ ДРУГУ — ОН БУДЕТ РАД!»

Рядом с плакатом были образцы почтовых конвертов и открыток с цветным изображением публичной библиотеки Дерри. Конверт стоил пятицентовик, открытки — по три цента. На цент давали два листка бумаги.

Бен нащупал в кармане последние четыре цента от продажи бутылок. Заложив страницу в «Горячем револьвере»,  он подошел к столу.

— Могу я попросить у вас открытку?

— Конечно, Бен. — Миссис Старрет, как обычно, восхитилась его почти взрослой учтивостью, ощутив лишь некоторую досаду от его габаритов. Ее мать говорила, что «этот мальчишка роет себе могилу при помощи ножа и вилки». Она дала ему открытку и проводила взглядом до его стола. За столом могли сесть шестеро, но Бен оказался там единственным. Она никогда не видела Бена в обществе других мальчиков. Это плохо, потому что парень казался ей очень одаренным. Из него мог выйти добрый и внимательный наставник… если бы было кого наставлять.

8

Бен достал шариковую ручку, щелкнул кнопкой и подписал открытку: Мисс Беверли Марш, Лоуэр-Мейн-стрит, Дерри, Мэн, 2-е почтовое отделение.  Номера дома он не знал, но мама говорила, что почтальоны, как правило, помнят в лицо своих клиентов, доставляя регулярную корреспонденцию. Вот здорово будет, если почтальон, обслуживающий Лоуэр-Мейн-стрит, принесет его открытку! Если же нет, — она вернется невостребованной на почту, и он потеряет на этом три цента. К нему она определенно не попадет, поскольку обратного адреса он подписывать не собирался, равно как и своего имени. Пропустив на открытке эту графу (даже несмотря на то, что рядом не было знакомых), Бен взял несколько каталожных карточек из деревянного ящика на столе, обдумывая, царапая, зачеркивая…

На последней неделе перед экзаменом по английскому они изучали хайку. Это японская поэтическая форма, краткая и строгая. В хайку, учила миссис Дуглас, может быть ровно 17 слогов — ни больше, ни меньше. Это должно быть концентрированное выражение какого-либо одного чувства: печали, веселья, ностальгии, счастья… любви.

Бен пришел в восторг от этой концепции. Он в охотку занимался английским, хотя до удовольствия от предмета в целом было далеко. Он выполнял задания, которые его не захватывали. А вот в конструкции хайку было нечто, разжигавшее его воображение. Идея столь же счастливая, что и объяснение миссис Старрет «эффекта зеленого дома». Хайку были хорошей поэзией, потому что они были особой поэзией. Никаких неясностей и секретов. 17 слогов, посвященных выражению одной-единственной эмоции — и все. Ясно, практично и всеобъемлюще в заданных рамках. По душе ему было и само слово «хайку»  — скользящее и переходящее в пунктирную линию после «к». 

«Ее волосы»  — пришло ему в голову, и Бен представил Беверли, спускавшуюся по ступенькам школы с копной волос, рассыпавшихся по плечам. По яркости они могли поспорить с солнцем.

Прилежно сочиняя минут двадцать (с перерывом на заход к столу библиотекаря за новой порцией карточек), отказываясь от слишком длинных слов, меняя местами и вымарывая, Бен пришел к следующему:


Твои волосы как пожар зимой, 
Январю не погасить его. 
Он сжигает мне сердце. 

Наверное, это было не Бог весть что, но во всяком случае лучшее, что он мог изобразить. Он боялся «переморозить» стих. Может получиться хуже или вообще не получиться. А этого Бену вовсе не хотелось. Ключевым моментом в идее написать хайку было то, что девушка заговорила с ним. Это оставило зарубку в его памяти. Бен предполагал, что Беверли должна увлекаться старшеклассниками — из шестого или даже седьмого — и могла подумать, что идея принадлежит одному из них. Таким образом, день получения тоже запечатлеется в ее памяти, и неважно, что она не узнает, что автор — Бен Хэнском; важно, что он  знает.

Он переписал сочиненную поэму на открытку (заглавными буквами, будто это не любовное послание, а штрафной талон), убрал ручку в карман и заложил открытку в «Горячий револьвер»,  затем встал и попрощался с миссис Старрет.

— До свидания, Бен, — улыбнулась привычно миссис Старрет. — Наслаждайся каникулами и не забывай о комендантском часе.

— Спасибо, я постараюсь.

Он быстрым шагом двинулся по стеклянному проходу, наслаждаясь теплом («эффект зеленого дома»,  вспомнилось ему), сменившимся прохладой в зале для взрослых. Старик читал «Ньюс», сидя в древнем и удобном откидном кресле в нише читального зала. В глаза бросилась рубрика: ДАЛЛЕС ОБЕЩАЕТ ВОЕННУЮ ПОМОЩЬ ЛИВАНУ. Рядом было фото Айка[27], встречавшего арабского лидера в Роз-Гардене. Мама Бена говорила, что если президентом в 1960 станет Хуберт Хамфри, то все повернется вспять. Бен весьма смутно представлял себе, почему ему надо бояться возврата к прошлому, а мать имела в виду возможное увольнение.

Середина полосы была представлена менее заметным заголовком: ПОЛИЦИЯ ПРОДОЛЖАЕТ ПОИСКИ МАНЬЯКА.

Бен вышел, толкнув входную дверь.

Прямо на выходе висел почтовый ящик. Выудив открытку из книги, мальчик опустил ее в ящик. Когда открытка упала в прорезь, пульс Бена участился. «А вдруг она узнает, что это я?» 

«Не глупи»,  — мысленно отчитал он самого себя, ещё слегка взбудораженный.

Он побрел вверх по Канзас-стрит, слабо сознавая, куда идет. Мечта в голове приобретала реальные формы. Согласно ей, к нему подходила Беверли, встряхивая копной рыжих волос точно пони; серо-зеленые глаза лучились. «Мне бы хотелось спросить тебя, Бен,  — обратилась к нему девочка из мечты, — но поклянись, что скажешь правду. Это ты написал?»  — И она достала открытку.

Чудесная и ужасная мечта. Ему хотелось одновременно и пресечь ее, и сделать так, чтобы она никогда не кончалась. На щеках Бена загорелся румянец.

Бен шел, предаваясь сладостным мечтаниям, перекладывая книги из руки в руку и насвистывая. «Ты, наверное, считаешь меня противной,  — заявила Беверли, — но мне хочется поцеловать тебя».  — Губы ее слегка изогнулись.

Губы Бена пересохли.

— Мне тоже, — прошептал он, и губы самопроизвольно растянулись в глупой и самодовольной улыбке до ушей.

Обернись он в этот момент — увидел бы три окружавших его тени, услышал бы шлепанье клиньев брюк Виктора, подкрадывавшегося к Бену вместе с Генри и Белчем. Но Бен ничего не видел и не слышал. Он был далеко, и вкус мягких губ Беверли растворялся на его губах, а его неуклюжие руки осторожно гладили огненные ирландские волосы.

9

Подобно большинству больших и малых городов, Дерри рос и застраивался спонтанно, без плана. Городские архитекторы никогда не обсуждали очередность застройки. Центр оказался в долине реки Кендаскейг, пересекавшей деловые кварталы города с юго-запада на северо-восток. Окраины группировались на близлежащих возвышенностях.

Во времена первоначальной застройки города пойма Кендаскейга представляла собой заросшее болото. Кендаскейг, равно как и Пенобскот, в который он впадал, были хороши для лесосплава, а отнюдь не для застройки низин: на реках, в особенности на Кендаскейге, часто случались паводки, а то и сильные наводнения, чуть ли не каждые три-четыре года. Город до сих пор страдал от них, несмотря на массу средств, затраченных на решение проблемы. Если бы дело было лишь в паводках, то система шлюзов справилась бы. Однако были и другие обстоятельства. Угрозу представляли низкие берега Кендаскейга. В довершение к этому система дренажа в округе была продумана из рук вон плохо. С начала столетия Дерри неоднократно подвергался наводнениям, самое разрушительное из которых произошло в 1931. Если присовокупить сюда уйму маленьких речушек, бегущих в Кендаскейг среди холмов, на которых стоял город, — например, Торролт, в котором было обнаружено тело Шерил Ламоника, — выходивших в сильные дожди из берегов, то фраза отца Билла-Заики Зака Денборо: «Двухнедельный дождь превращает этот чертов город в свищ», — как нельзя более удачно отражает положение дел.

На протяжении двух миль Кендаскейг был закован в бетон — там, где он проходил через центр. Начиная с Мейн-стрит река уходила под землю и выбиралась наружу лишь у Басси-парка. Канал-стрит, забегаловки на которой выстроились в ряд как полисмены, шла параллельно бетонному берегу до выхода из города, и каждые несколько недель патрульные извлекали из реки затонувшие автомобили, облепленные тиной и отходами продукции текстильной фабрики. Рыба, которую время от времени ловили в канале, представляла собой несъедобных мутантов.

В северо-восточной (от канала) части города течение Кендаскейга отклонялось на несколько градусов. Торговля процветала, несмотря на наводнения. Горожане любили пешие прогулки вдоль канала, иногда держась за руки при попутном ветре (при встречном — романтику выдувало зловоние), и в Басси-парке, на который с другого берега смотрели окна средней школы, и где часто стояли лагерями скауты и приготовишки. В 1969 году жители были неприятно удивлены открытием, что хиппи (один из них пришил к заду своих джинсов американский флаг; правда, этот «розовый ублюдок» исчез еще до Джина Маккарти[28]) курят в парке марихуану и приторговывают «снежком». С этого времени Басси-парк превратился в притон для любителей «уколоться» на открытом воздухе. «Вот увидите,  — слышалось отовсюду, — если их не остановить, дело кончится бедой».  Беда не замедлила произойти: из канала выудили тело семнадцатилетнего парня с венами, разбухшими от практически чистого героина, именуемого наркоманами «белым балдежом». После этого случая Басси-парк перестал быть прибежищем для молодежи этого сорта, и появились сплетни о бродивших по округе призраках. Любая чепуха на эту тему находила, однако, благодарных слушателей, и всякий раз рассказчики снабжали байки все новыми подробностями.

В юго-западной части города река ставила даже больше проблем. Холмы здесь были глубоко прорезаны путями отхода большого ледника, расширявшимися вековой эрозией от Кендаскейга и его притоков. В нескольких местах на поверхность выходила порода, похожая на полупогребенные кости динозавров. Ветераны коммунального хозяйства Дерри постоянно держали это под контролем и с приближением осенних заморозков бросали все силы на ремонт свежеобразованных разломов. Мостовые коробились, крошились, будто под их покрытием что-то вызревало.

В таком поверхностном грунте лучше всего произрастала неприхотливая флора с неглубокой корневой системой — сорняки, мелкие полукустарники и низкие деревца: плющ, падуб росли повсеместно, где только им позволяла природа. Район у подножия холмов был известен в Дерри как Барренс. Барренс, как уже упоминалось, был чем угодно, только не  пустошью, — представлял собой заболоченный участок земли в полторы мили шириной и три — длиной. С одной стороны он подходил к Канзас-стрит, с другой — к Олд-Кейп. Последний представлял собой район трущоб с зачатками канализации. Там постоянно лопались трубы и засорялись туалеты.

Кендаскейг протекал через центр Барренс. И хотя город раскинулся по обе стороны реки на северо-восток, здесь его единственными приметами были насосная станция Дерри (муниципальный отстойник) и городская свалка. С высоты птичьего полета Барренс казался зеленым клинком с острием, направленным в сердце Дерри.

Для Бена эта смесь геологии с географией мало что значила, поскольку справа от него дома кончались, а с ними заканчивалась и дорога. Хилая, белесая от влаги изгородь отделяла улицу от грязной болотистой почвы как условная защита. Он слышал слабое журчание воды, похожее на звуковую дорожку его продолжавшихся мечтаний.

Помедлив, он бросил взгляд в сторону Барренс, хотя видел лишь глаза Беверли и вдыхал запах ее чистых волос.

Кендаскейг поблескивал сквозь толщу зелени. Рассказывали, что в это время года в Барренс летают москиты величиной с воробья, а по мере приближения к берегу песок становится зыбким. В москитов Бен не особенно верил, но зыбучего песка опасался.

Немного слева по курсу Бен заметил стаю чаек, круживших над городской свалкой. На той стороне реки виднелись холмы и низкие крыши Олд-Кейпа с белым пальцем, направленным вертикально вверх, — водонапорной башней Дерри. Под ногами Бена из земли торчала ржавая труба водосброса, извергая вяло поблескивающий ручеек обесцвеченной воды, терявшийся в зарослях пойменных деревьев и кустарников.

Блаженные мечты Бена нарушила внезапно пришедшая мысль: что если из трубы прямо сейчас, в эту секунду высунется рука мертвеца, пока он тут созерцает Барренс? А вдруг… он повернется, чтобы позвонить в полицию, и увидит… клоуна? Того самого, в мешковатом наряде с большими оранжевыми помпонами? Предположим…

На плечо Бена опустилась рука, и он вскрикнул от неожиданности.

Раздался хохот. Бен крутнулся волчком и съежился напротив белесой изгороди, отделявшей безопасную и спокойную Канзас-стрит от нецивилизованного пространства Барренс (изгородь предательски заскрипела под его весом), столкнувшись лицом к лицу с Генри, Белчем и Виктором.

— Привет титькам, — бесстрастно произнес Генри.

— Что вам надо? — пытался собрать Бен остатки мужества.

— Да вот собрались поколотить тебя, — по-прежнему сдержанно и оттого более веско произнес Генри. Лишь его черные глаза выдавали его истинное состояние. — Хочу поучить тебя кое-чему, сисястый. Ты не должен возражать. Ты ведь любишь учиться, ага?

Генри придвинулся к Бену; тот отпрянул.

— Держите его, парни.

Белч и Виктор схватили его за руки. Бен ойкнул; получилось малодушно, робко, но он ничего не мог с собой поделать. «Боже милостивый, сделай так, чтобы я не заплакал, и не дай им разбить мои часы»  — пронеслось в сознании. Судьба часов была неопределенной, но насчет слез он был почти уверен. Бен почувствовал, что расплачется, как только они возьмутся за него вплотную.

— Дьявол, он визжит как свинья, — пробормотал Виктор, слегка развернув Бена. — Ну чем не свинья?

— Точно, — поддакнул Белч.

Бен рванулся — раз, другой. Белч с Виктором позволили вырваться, чтобы через секунду вновь захватить его руки. Генри тем временем сгреб его свитер и приподнял, оголив парню живот, нависший над ремнем.

— Бляха-муха, требухи-то сколько! — с отвращением воскликнул он.

Виктор и Белч хохотнули. Бен затравленно озирался в поисках помощи. Не было ни души. За спиной, в Барренс стрекотали кузнечики и кричали чайки.

— Отстаньте от меня! — уговаривал он. Бен еще не ревел, но был близок к этому. — Лучше не трогайте!

— А то что? — заинтересовался Генри. — А то что, сисястый, а?

Бену представился Бродерик Кроуфорд в роли Дэна Мэтьюса в «Дорожном патруле» — крупный и крутой метис; тому было начхать на любого… — и расплакался от жалости к самому себе. (В этот момент Дэн Мэтьюс, не обращая внимания на собственное брюхо, привязывал хулиганов к изгороди либо бросал их в прибрежные заросли).

— О бедное дитя! — фыркнул Виктор. Белч неопределенно хмыкнул. Генри ухмыльнулся, но серьезное выражение, угрожавшее бедой, не исчезло. Только глаза погрустнели. Это вконец расстроило Бена, потому что означало нечто большее, чем просто избиение.

Словно подтверждая его догадку, Генри сунул руку в джинсы и извлек на поверхность перочинный нож.

Бена окатила волна ужаса, словно его распиливали надвое. Он с силой рванулся, веря, что еще может что-нибудь предпринять. Бен сильно вспотел, да и у державших его парней руки стали скользкими от пота. Белч не слишком крепко удерживал его правое запястье. Он дернулся, освобождаясь от Виктора. Еще…

Ему удалось бы вырваться, но Генри шагнул вперед и толкнул его. Бен, потеряв равновесие, опрокинулся на шаткую изгородь. Он не успел подняться, как руки его снова оказались в плену.

— Теперь держите крепче, слышали? — потребовал Генри.

— Ладно, — откликнулся Белч; в голосе мелькнуло смущение. — Никуда он не денется. Будь спок.

Генри подходил вплотную к Бену. Тот уставился на своего мучителя; слезы беспомощности текли из широко распахнутых глаз. «Попался! Влип!  — неслось из закоулков сознания, и никак было не прогнать это признание полнейшей беспомощности. — Влип! Попался!» 

Бауэрс щелкнул лезвием — длинным и широким. Нож с именной гравировкой блеснул в солнечных лучах.

— Сейчас я тебя проэкзаменую, — бесстрастным тоном произнес Генри. — Настал момент, сисястый, готовься…

Бен ревел белугой. Сердце бешено колотилось в груди. Из носа текли сопли, собираясь на верхней губе. Под ногами валялись библиотечные книжки. Генри наступил на «Бульдозер»  и отшвырнул его к трубе.

— Вот тебе мой первый вопрос, толстозадый. Что ты делаешь, когда тебе говорят «Дай списать»?

— Даю! — немедленно воскликнул Бен. — Даю! Сразу! Списывай что хочешь!

Лезвие скользнуло ближе, уперлось Бену в живот. Нож был холодным как поднос с кубиками льда, только что вынутый из морозилки. Мир вокруг Бена стал серым. Губы Генри двигались, но Бен не понимал, что он говорит. Это было похоже на изображение Генри в телевизоре с выключенным звуком. И все поплыло куда-то…

«Не смей падать в обморок!  — кричал чей-то голос в сознании. — Если ты потеряешь сознание, он убьет тебя!» 

Это подействовало; мир вокруг вновь сфокусировался. Бен заметил, что Белч с Виктором уже не хихикают. Они явно нервничали… и были испуганы. Усилием воли Бен попытался придать мыслям стройность. «Они не понимают, что собирается делать Генри и как далеко может зайти. Может быть еще хуже, чем сейчас. Думай. Если ничего нельзя сделать, то лучше думай. Они не знают, что он собирается делать…» 

— Неверный ответ, толстяк, — раздался голос Генри. — Если кто-то скажет «Дай списать», мне насрать, что ты сделаешь. Усвоил?

— Да, — всхлипнул Бен, судорожно поджимая живот. — Да, усвоил.

— Ну ладно. Это вранье, но для тебя пойдет. В шишки готовишься?

— Я… да.

К ним медленно приближался автомобиль, запыленный «форд» 1951 года, на передних сиденьях которого застыли как пара манекенов в магазине старик с женщиной. Как в замедленной съемке, старик повернул голову в их сторону. Генри, скрывая от посторонних глаз нож, придвинулся еще ближе к Бену. Тот почувствовал, как кончик лезвия уперся в пупок. Бен по-прежнему не видел, что можно предпринять.

— Стоять! — грозно шепнул ему Генри. — Если пикнешь, я выпущу тебе кишки. — Они стояли друг напротив друга на расстоянии поцелуя. На Бена пахнуло ароматом фруктовой жвачки.

Автомобиль медленно, невозмутимо миновал их, продолжая двигаться как лидер на параде.

— Вот тебе второй вопрос, сисястый. Если во время контрольной я  скажу тебе «Дай списать», что ты сделаешь?

— Дам. Дам списать сразу же.

Генри ухмыльнулся.

— Это хорошо. Так и должно быть. Теперь третий вопрос: как мне убедиться, что ты не забудешь своих слов?

— Я… я не знаю, — прошептал Бен.

Улыбка Генри стала шире. Лицо его буквально светилось широкой улыбкой и на секунду стало красивым.

— Зато я знаю! — сказал он тоном, будто сделал великое открытие. — Я знаю, сисястый! Я вырежу свое имя на твоем жирном брюхе!

Виктор и Белч отрывисто хохотнули. Сбитый с толку Бен почувствовал было облегчение, решив на секунду, что это хорошо отрепетированная инсценировка с целью чертовски сильно напугать его. Но Бауэрс не смеялся, и до Бена внезапно дошло, что Белч с Виктором смеются, потому что думают то же, что и Бен: что это розыгрыш. Но Генри так не думал.

Лезвие скользнуло вверх — легко, как по маслу. Полоска крови побежала по животу Бена.

— Держи его! — прорычал Генри. — Крепче держи, слышишь? — Серьезность на лице сменило выражение жестокости дикаря.

— Боже правый, Генри, прекрати это! Как ты можешь?  — высоким, как у девчонок, голосом вскричал Белч.

Все происходило значительно быстрее, чем запечатлелось в сознании Бена; это было похоже на щелканье затвора фотоаппарата для фотоэссе к журналу «Лайф».  Бен запаниковал. Внутри что-то вскрылось; поскольку выхода для паники не было, она охватила все его существо.

Щелкнул затвор: это Генри распорол его свитер по грудь. Из вертикального разреза заструилась кровь.

Очередной щелчок: Генри провел ножом еще одну вертикальную линию, орудуя им виртуозно, как заправский военный хирург при воздушном налете. Опять пошла кровь.

«Назад,  — хладнокровно подумал Бен, когда теплая струйка заструилась по поясу и проникла под джинсы. — Бежать надо назад. Единственное направление, что мне остается». 

Белч и Виктор уже не держали его. Несмотря на указания Генри, они отодвинулись в сторону, очевидно напуганные. Но если он побежит, Генри не составит труда поймать его.

Третий щелчок: Генри соединил две линии короткой поперечной. Бен ощутил, как струйка крови прокладывает себе дорожку по левому бедру.

Генри наклонился, изучая проделанное. «После «эйч» идет «и»,  — пронеслось у Бена; это придало ему сил. Подавшись слегка вперед, он добился того, что Генри отпихнул его. Бен в свою очередь усилил это движение, оттолкнувшись ногами, и ударился об изгородь. В момент удара он высоко, насколько мог, поднял ногу и погрузил ее в живот Генри. Вряд ли это было его ответом; просто Бен хотел усилить обратное движение. И все же его охватило какое-то первобытное веселье, внезапное и сильное, когда он увидел изумленное лицо Генри.

Ограждение с треском рухнуло. Проваливаясь вниз, Бен успел заметить, как Белч с Виктором поддерживали Генри, поскользнувшегося на останках «Бульдозера».  Тот все же не удержал равновесие и плюхнулся на задницу с возгласом, смахивавшим на клекот.

Бен пролетел совсем рядом с трубой, примеченной им ранее, и приземлился спиной и задом. Получилось совсем неплохо: попади он на трубу, и вполне мог бы сломать позвоночник. А он плюхнулся в папоротники, которые смягчили падение, кувыркнулся через голову и заскользил вниз на заднице как малыш на ледяной горке; лохмотья свитера болтались вокруг шеи, руки удерживали равновесие, цепляясь за листья папоротника и траву.

Край берега приближался с неимоверной скоростью. Бен обратил внимание на побелевшие лица Виктора и Белча, похожие на заглавные «О»; успел оплакать библиотечные книжки; продолжил скольжение, наверстывая упущенное.

На пути Бена возникло упавшее дерево, прервав его скольжение, и он чуть не сломал левую ногу. Скорость чуть снизилась, боль в ноге вызвала у парня стон. Дерево лежало как раз на полпути к реке. За ним — плотная стена кустарника. Вода из трубы тонкими ручейками обтекала руки Бена.

Сверху послышался вопль. Оглянувшись, Бен увидел Генри Бауэрса, летящего с обрыва с ножом, зажатым меж зубов. Спрыгнув, тот приземлился на обе ноги, сгруппировался и сумел удержать равновесие. Он скользил по склону, исхитряясь в этой грязи делать гигантские прыжки, похожие на бег кенгуру.

— Я-а-а… бью-у-у… а-а… стый!  — вопил стремительно приближавшийся Генри. Бен без труда перевел: «Я убью тебя, сисястый». 

Окинув позицию хладнокровным взглядом, Бен понял, что надо делать. К моменту приближения Генри, нож которого торчал из руки как штык, Бен укрепился в этом. Пронеслась мимолетная боязнь за израненную левую ногу, кровоточащую еще сильнее, чем живот… но она держала его вес, значит, не была сломана. По крайней мере он рассчитывал,  что это так.

Бен слегка присел для равновесия, и когда Генри достал его одной рукой, а другой — с ножом — сделал резкий замах, отступил в сторону. Равновесие он потерял, но, падая, успел подставить левую ногу Генри… Когда он оценил плоды своих трудов, испуг прошел совершенно, сменившись трепетным восторгом. Генри в стиле супермена перелетел через поваленное дерево, перед которым на корточках стоял Бен. С вытянутыми руками, он точно копировал Джорджа Ривза. Только у Ривза по телевизору это казалось таким же естественным, как купание или ленч, а Генри летел как кочерга, вздернув зад. Рот его двигался как у рыбы, выброшенной на сушу. К мочке уха бежала струйка слюны.

Упал Генри тяжело. Нож выпал из руки. Кувырнувшись через плечо, он ударился задом и отлетел в кустарник. Ноги скрючились наподобие буквы «X». Вопль. Глухой стук. Затем воцарилась тишина.

Бен сел в оцепенении, бросив взгляд на кустарники, в которых исчез его мучитель. Долго сидеть ему не дали сыпавшиеся сверху камни и гравий. Посмотрев вверх, он увидел спускавшихся Белча и Виктора. Они двигались с большей осторожностью, нежели их приятель, но полминуты им вполне могло хватить.

Бен застонал: когда же кончится этот кошмар!.. Скользнув по Белчу с Виктором взглядом, он тяжело поднялся на ноги, перелез через дерево и, задыхаясь, стал продираться сквозь толщу кустарников к берегу. В боку кололо. Язык прилип к гортани. Кустарник был ростом с Бена. Удушающий аромат бил в нос. Где-то совсем рядом журчала вода, обтекая камни.

Ноги Бена заскользили, руки едва успевали отбрасывать ветки, норовившие попасть в глаза. Колючки и шипы вырывали серо-голубую шерсть из остатков свитера, оставляли царапины на руках и щеках.

Скольжение прекратилось, как только ноги Бена коснулись воды. Это был один из маленьких ручейков, сбегавших в Кендаскейг меж высоких деревьев, стоявших по правую сторону от Бена; было темно как в пещере. Слева посреди ручья лежал Генри Бауэрс — на спине; его глаза были полуприкрыты и закатились; из его уха текла кровь, сбегая в сторону Бена тонкими нитями.

«О мой Бог, я убил его! Я убийца! О Боже!» 

Забыв о том, что позади остаются Белч и Виктор (а возможно, решив, что они потеряют всякий интерес к Бену, когда заметят, что их бесстрашный лидер мертв), Бен пошлепал вверх по течению к месту, где лежал Бауэрс. Видок у него был тот еще: от свитера остались лохмотья, джинсы в грязи, один кед потерялся в кустарниках. Бен смутно сознавал, что одна нога босая; все тело его болело и казалось сплошной раной. Больше всего досталось левой лодыжке: она распухла и прилипла к оставшемуся кеду. Бен щадил ногу; в итоге его походка была похожа на движение матроса, сошедшего на берег после длительного морского путешествия.

Он склонился над Бауэрсом. Генри непонимающе уставился на него, однако инстинктивно зацепив скрюченной и кровоточащей рукой лодыжку Бена. Рот его дергался, но кроме шипения и свиста не получалось ничего мало-мальски вразумительного. Однако Бен догадался, что тот говорит: «Убью, жирная сволочь».

Генри сделал попытку привстать, используя как опору ногу Бена, но тот моментально среагировал и отскочил. Рука Генри соскользнула в воду. Бен опять потерял равновесие и упал на задницу — в третий раз за последние четыре минуты, еще и прикусив язык. Вода брызнула в разные стороны под тяжестью тела. В глазах Бена блеснула радуга. Ему было наплевать на радугу, на кучу золота, на что угодно: решался вопрос его жизни.

Генри перевернулся на живот. Попытался встать. Упал. Подвигал руками и ногами и наконец встал, шатаясь. Уставился немигающими черными глазами на Бена. Челка болталась как обертка от «попкорна» при сильном ветре.

Бена обуяла досада. Нет — больше, чем досада. Он был в ярости. Он просто гулял с библиотечными книжками в руке, мечтал о поцелуе Беверли Марш, и ничего больше. А что теперь? Брюки в крови. Левая лодыжка кровоточит и мозжит — разбита или сильно зашиблена. Нога изрезана, язык прикушен, на животе — монограмма этой сволочи Бауэрса. Но главное — книжки из библиотеки. Бен представил, какие глаза будут у миссис Старрет, когда он объявит ей об утере книг и расскажет, при каких обстоятельствах. Любого повода — порезов, лодыжки, книг, даже мысли о грязной и, возможно, непригодной зачетной карточке в заднем кармане — было достаточно, чтобы Бен встал на ноги. Он неуклюже двинулся, разбрызгивая ногами воду, и, приблизившись к Генри, нанес ему удар в пах здоровой ногой.

Генри издал вопль, с каким птенцы выпадают из гнезда. Он согнулся, держась за промежность и косясь на Бена.

— А-ах, — произнес он на непривычно высокой ноте.

— Нормально, — удовлетворенно отметил Бен.

— О-ох, — пропищал Генри.

— Порядок, — повторил Бен

Генри медленно встал на четвереньки, согнувшись дугой; он все еще недоверчиво взирал на Бена.

— Ох.

— Чертовски  неплохо, — процедил Бен.

Генри упал к его ногам, все еще придерживая руки между ног, и принялся кататься по ручью.

— О-о-ох,  — стонал он. — Мои яйца. Ох! Ты попал мне по яйцам. Ох-ох! — Генри неистово катался в воде, и Бен приготовился дать деру. Чувство удовлетворения не покидало его, хотя он и смутился от того, что произошло.

— Ох. Ах. Ты, сволочь, разбил мне яйца. 

Бен мог остаться здесь на непредсказуемый срок и отдохнуть, пока Генри не оклемается, но тут мимо правого уха, слегка задев висок, просвистел камень. Возникла сверлящая боль, закапала кровь. Бену показалось, что ужалила оса.

Развернувшись, он увидел Белча и Виктора, бежавших по ручью. В руке у каждого была речная галька. Очередной камень ударил его в колено. Бен охнул. Третий камень попал в щеку; глаза застлали слезы.

Бен вскарабкался на противоположный берег и устремился под защиту кустарника. Преодолев его (все же еще один камень попал ему по ягодице), он бросил короткий взгляд через плечо.

Белч согнулся над Генри, а Виктор продолжал бросать камни в сторону Бена. Один из них, размером с бейсбольную биту, прорезал кусты совсем рядом с Беном. Тот счел, что увидел достаточно, даже более, чем достаточно. Хуже всего было, что Генри поднялся. Как «Таймекс» Бена, Генри остался заведенным, даже потерпев неудачу. Бен повернулся и углубился в заросли, где, по его представлению, был запад. Когда он пройдет Барренс насквозь и выйдет к Олд-Кейпу, можно будет стрельнуть у кого-нибудь дайм, чтобы добраться домой на автобусе. А когда доберется, запрет дверь, сбросит с себя эту грязную, порванную и окровавленную одежду в мусоропровод, и на этом сегодняшний кошмар закончится. Бен уже видел себя сидящим в кресле в гостиной, свежевымытым, в красном халате, смотрящим мультик «Майти Найнти»  и пьющим клубничный сок. «Дойти еще надо»,  — хмуро буркнул он себе под нос и неуклюже побрел через кусты.

Кустарник хлестал по лицу. Бен вяло отмахивался. Шипы цеплялись и кололи, но он старался не обращать на это внимание… Вскоре он вышел на открытое пространство с грязной и черной почвой. Здесь росли какие-то деревья типа бамбука и стояло зловоние. Угрожающая мысль…

(зыбучий песок) 

…промелькнула тенью, и Бен вперил взгляд в толщу деревьев. Не было желания идти сквозь них. Даже если это не трясина, он потеряет оставшийся кед. Он повернул вправо, потрусив вдоль зарослей бамбука, пока не заметил, что они кончились. Пошел нормальный лес.

Деревья, в основном ели, были мощными и росли повсюду; их хвоя почти не пропускала солнечного света, но передвигаться здесь было намного легче. У Бена уже не было уверенности, что он бежит в нужном направлении. Но Барренс примыкал к Дерри с трех сторон, четвертая выходила на магистраль. Раньше или позже куда-нибудь  он все равно выйдет.

Отчаянно саднило живот; Бен приподнял остатки свитера и взглянул.

Разглядев, он присвистнул. Живот был похож на шар с рождественской елки, весь в кровавых разводах и смердящих зеленых водорослях с ручья. Бен опустил свитер. Один взгляд вызывал тошноту.

Откуда-то спереди раздавался низкий монотонный гул, чуть ли не инфразвук, во всяком случае, на пределе слышимости. Взрослый не обратил бы на это внимания, но Бен был, во-первых, не взрослым, во-вторых, уже оправился от потрясения. «Наверно, москиты размером с воробья», — промелькнуло. Бен свернул влево, углубившись в кусты лавра. Из-за кустов вырос трехфутовый бетонный цилиндр фута четыре в ширину, увенчивавшийся стальным смотровым люком. На люке была табличка «УПР. КАНАЛИЗАЦИИ ДЕРРИ». Источником гула как раз и был этот цилиндр.

Бен заглянул одним глазом в решетку, но ничего не увидел, лишь этот монотонный гул и журчание бегущей воды доносилось изнутри. На него дохнуло смрадом. Одним словом, канализация. А может, комбинация сточных вод и дренажа, — таких в Дерри пруд пруди. Эка невидаль. Но Бена слегка пробрала дрожь. Ему казалось, что если исключить несомненную причастность человека к созданию системы в целом, то сам цилиндр — совершенно другого рода. Бен в свое время читал «Машину времени»  Уэлса целиком, а еще раньше — в комиксах. Цилиндр со смотровым люком напомнил ему уэлсовскую трубу, приводившую в страну многочисленных и ужасных морлоков.

Он поскорее отбежал от цилиндра, пытаясь обнаружить запад. Найдя небольшой просвет, Бен развернулся, чтобы его тень оказалась непосредственно позади, после чего двинулся по прямой.

Через пять минут послышалось журчание воды и голоса. Детские.

Бен замер, вслушиваясь, и тут же расслышал другие голоса — позади себя. Эти были отчетливее, и принадлежали они, без сомнения, Виктору, Белчу и Генри.

Кошмар продолжался.

Бен поискал глазами место, где бы залечь и спрятаться…

10

Из укрытия он вылез часа через два, грязнее, чем был, но слегка посвежевший и отдохнувший. Ему, как это ни казалось невероятным, удалось вздремнуть.

Услышав позади себя голоса преследователей, Бен замер, как кролик, застигнутый фарами автомобиля на дороге. Им овладела нервная дрожь. Мысль просто свернуться в клубок и залечь, чтоб позволить им делать с собой что угодно, ему абсолютно не улыбалась. Это было безумием, но весьма притягательным… 

Вместо этого Бен двинулся на звук детских голосов и журчащей воды, стараясь разобрать их и получить представление о предмете разговора. Речь шла о каком-то то ли проекте, то ли плане. Один-два голоса показались знакомыми. Затем послышался всплеск, и вслед за ним — взрыв хохота. Этот смех неприятно поразил Бена своей длительностью и напомнил ему об уязвимости собственной позиции.

Если он не хочет быть пойманным, нельзя обращаться к детям с просьбой о медикаментах. Бен свернул вправо. Как у большинства толстяков, у него была бесшумная поступь. Пройдя достаточно близко от мальчиков и различив тени, двигавшиеся взад-вперед между ним и полосой воды, он ухитрился остаться незамеченным. Вскоре голоса стали едва слышны.

Бен вышел на узкую тропинку, подумал и помотал головой, затем перешел тропу и вновь углубился в кусты. Теперь он шел параллельно речке, у берега которой играли дети. Даже сквозь кустарник она казалась значительно шире ручья, в котором барахтались они с Генри.

Здесь стоял другой бетонный цилиндр; он торчал из зарослей ежевики и так же гудел. Позади него, у самого берега речки, стоял старый склонившийся над водой вяз. Корни его, подмытые наполовину, напоминали грязные, слежавшиеся волосы.

В надежде, что здесь не водятся змеи и тарантулы, но слишком уставший, чтобы тратить время на детальный осмотр, Бен пролез между корнями в дупло. Свернувшись калачиком, он высунулся напоследок, больно зацепившись за корень. Позиция ему нравилась.

Приближались Генри, Виктор и Белч. Глупо было надеяться, что они пойдут по тропинке; этого не случилось. Они остановились совсем рядом: еще чуть-чуть, и он мог бы достать до любого.

— Узнаем у сопляков: может, видели его, — раздался голос Белча.

— Пойдем проверим, — ответил ему глухо Генри. Через несколько секунд Бен услышал: «Какого хрена вы здесь делаете?»

Ответа Бен не разобрал: дети были достаточно далеко, а шум реки (теперь Бен не сомневался: это была Кендаскейг) совсем близко. Но нотки беспокойства услышал. Помочь он ничем не мог — мог только посочувствовать

Виктор Крисс промычал что-то неразборчивое.

— Давай сломаем! — предложил голос Белча.

За протестующими возгласами последовал крик боли. Кто-то заплакал. Да, жалко ребят. Эти сволочи не смогли поймать его, но обнаружили других, над кем можно издеваться.

— Конечно, сломаем, — произнес Генри.

Всплеск. Крики. Взрывы идиотского хохота Белча и Виктора. Затихающий плач одного из ребят.

— Больше этой хреновины здесь не будет, понял ты меня, заикатый урод? — опять послышался голос Генри. — Я сегодня не намерен больше никому спускать.

Что-то с треском рухнуло. Звук бегущей воды из спокойного и размеренного кряканья превратился в глухой рев. До Бена дошло, что произнес Виктор: «запруда».  Дети, двое или трое — он так и не разобрал — строили запруду, а Генри ее разломал. Бену пришло в голову, что одного из строителей он знает. Единственным маленьким «заикатым уродом» в Дерри был Билл Денборо, учившийся в параллельном пятом.

— Зачем вы это сделали? — выкрикивал тонкий, безбоязненный голос. И он тоже показался знакомым Бену; правда, его обладателя сразу припомнить он не смог. — Зачем вы это сделали?

— Захотел и сделал,  ясно тебе, сопляк? — прорычал в ответ Генри. Послышался хлесткий звук удара и крик боли, перешедший в плач.

— Заткнись, — произнес Виктор, — заткнись, бэби, пока я не завязал тебе уши вокруг шеи.

Плач перешел в серию всхлипов.

— Мы уходим, — заявил Генри, — но прежде чем уйдем, я хочу кое-что выяснить. Не пробегал тут мимо окровавленный толстяк?

Краткая реплика была отрицательной.

— Ты уверен? — переспросил Белч. — Не вздумай врать, заикатый.

— У-уверен, — послышался глухой голос Билла.

— Пошли, парни, — предложил Бауэрс. — Он, наверно, уже давно на том берегу.

— Ну, пацаны, я думаю, вам будет спокойней без этой хреновины, — заключил Виктор Крисс.

Всплески… Удаляющийся голос Белча… Бен продолжал сидеть в своем убежище, затаив дыхание. Фактически ему и не хотелось ничего: идти куда-то, говорить с кем-то. Плач парнишки прекратился. Интонации в голосе другого — едва слышимом — были успокаивающими. Бен был теперь уже почти уверен, что их двое — тот, кто плакал, и Билл-Заика.

Обессиленный, он полусидел-полулежал, в то время как Генри со своими приятелями-дикарями искали его в другом конце Барренс. Солнечный свет падал на Бена сквозь корни маленькими кружками. Хоть и грязно, зато уютно… и безопасно. Размеренно журчала вода. Даже всхлипывания мальчишки несли какую-то успокоенность. Главное, что компании хулиганов уже не было слышно. Порезы и ушибы тупо пульсировали. Бен решил подождать еще немного для пущей убежденности, а затем выбираться. Мальчик прислушался к вибрации — вероятно, система канализации, к которой принадлежали эти два цилиндра, — шедшей из-под земли, чуть ли не из-под корней дерева, под которым лежал скрючившийся Бен. Вновь пришла мысль о морлоках, их голом мясе; это почему-то связывалось с запахом из-под крышки люка. Потом мысли об уэлсовских морлоках стали размываться, и Бен заснул.

11

А сон получился вовсе не про морлоков, а про то, что случилось с ним в январе и что он чуть было не рассказал матери.

Тогда был первый учебный день после рождественских каникул. Миссис Дуглас предложила одному добровольцу остаться после занятий и помочь ей рассортировать книги, возвращенные перед каникулами. Вызвался Бен.

— Спасибо, Бен. — Улыбка миссис Дуглас заставила его покраснеть до корней волос.

— Жополиз, — кратко прокомментировал Генри Бауэрс.

В Мэне был один из тех дней, когда определить однозначно погоду невозможно. Было солнечно, ясно, но в то же время ветрено и морозно. Десятиградусный мороз, вероятно, удваивался во время резких, шквальных порывов ветра.

Перебирая книги, Бен называл их инвентарные номера, а миссис Дуглас выписывала их в тетрадь (парень даже не задумывался о том, что его работа получалась вовсе не творческой, а порой и просто дублировкой); затем они вместе несли размеченные книги в библиотеку под сонное бульканье в батареях центрального отопления. В начале их работы в школе хватало шумовых эффектов: хлопанье дверей, треск пишущей машинки миссис Томас в канцелярии, фальшививший хор самодеятельности на верхнем этаже, перестук баскетбольных мячей в спортзале, смешивавшийся со скольжением кроссовок по паркету.

К моменту же последней (небольшой, но самой важной, как отметила миссис Дуглас) партии книг сохранилось лишь ворчание батарей, негромкое «вшшшит-вшшшит» щетки мистера Фацио, подметавшего полы в холле.

Заглянув в узкое окошко книгохранилища, Бен обратил внимание, как быстро сникал день. Четыре часа, а уже сумерки. Тонкий слой снега покрывал спортплощадку и пространство между качелями, вмерзшими в землю и грустно ожидавшими апрельской оттепели. Пустынно было на Джексон-стрит. Бен проводил глазами случайный автомобиль до перекрестка с Уитчем. В такие дни со скуки можно помереть.

Бегло взглянув на миссис Дуглас, Бен решил, что она думает о том же самом; больше того, ему показалось, что в ее взгляде — глубоком и задумчивом — сквозило нечто, роднившее ее с Беном. Руки миссис Дуглас были сложены под грудью как в молитве.

«У нас обоих плохое настроение,  — пришло в голову Бену. — Но у нее-то отчего?» 

Миссис Дуглас взглянула на мальчика и встревоженно охнула.

— Я же, наверное, страшно задержала тебя. Прости меня, Бен.

— Ничего страшного, — мальчик опустил глаза, смутившись. Он был слегка влюблен в миссис Дуглас — не так беззаветно, как в свою первую учительницу — миссис Тибодо, но тем не менее… 

— Если бы ты подождал, мы смогли бы подвезти тебя: муж обещал заехать после пяти.

— Не беспокойтесь, пожалуйста, — ответствовал Бен. — Да и все равно я обещал быть дома раньше. — Явная неправда; этому было лишь одно объяснение: Бен отнюдь не жаждал встречи с ее мужем.

— Но, может быть, твоя мама…

— Она не водит машину, — заявил Бен. — Да вы не беспокойтесь, здесь всего миля.

— Миля — это недалеко в хорошую погоду, но имей в виду, Бен, что сейчас тебе придется идти по морозу.

— О, это пустяки. Я загляну по пути на рынок и погреюсь у печки: думаю, мистер Жедро не выгонит… А потом у меня зимние брюки и теплый шарф.

Вроде бы ему удалось убедить миссис Дуглас… Та вновь выглянула в окно.

— Какой там, наверное, ужасный ветрище. Такой… такой враждебный.

Бен не понял слова, но значение до него дошло… А что же случилось такого?  И вдруг до Бена дошло, что он смотрит на миссис Дуглас вовсе не как на своего преподавателя, а просто как на женщину. У нее усталое лицо поэта. Мальчик представил ее в машине с мужем: вот ее руки, согреваясь, лежат на отопителе; муж рассказывает ей, как прошел у него день. Потом они приезжают, и она готовит обед… С губ Бена чуть было не слетел вопрос: «У вас есть дети, миссис Дуглас?» 

— Мне часто приходит в голову, что в это время года лучше находиться поближе к экватору, — немного грустно улыбнулась она Бену. — Во всяком случае, не на этой широте. — Когда учительница повернулась, обратившись к Бену, это несколько странное и непривычное для мальчика выражение исчезло с ее лица. «Да, пожалуй, такой ее больше не увидишь»,  — разочарованно подумал Бен.

— Зимой будто стареешь, и каждый раз ждешь прихода весны… чтобы помолодеть. Ты уверен, что нормально доберешься, Бен?

— Уверен, миссис Дуглас.

— Ну будем надеяться. Ты хороший мальчик, Бен.

Он опять опустил глаза, залившись краской беспомощности… и опять влюбленный — больше чем когда-либо…

— Берегись, пацан, мороз кусачий,  — предупредил мистер Фацио в холле, не оторвав взгляда от метлы.

— Спасибо. — Бен открыл свой шкафчик и достал теплые брюки, вспомнив, как был страшно недоволен, когда по настоянию матери приносил их сюда в холодные дни, и ощутил легкий укол стыда: мать была права. Застегнув молнию куртки, потуже натянув капюшон и надев рукавицы, Бен медленно побрел к выходу. Выйдя, он остановился у свеженаметенного сугроба, оценивая мороз. Дверь за ним закрылась; щелкнула собачка.

Небо затянуло тучами. Задувало сильно, порывами. Ветер, безрадостно трепавший веревки и флагшток, теперь принялся и за Бена. Школьное тепло быстро улетучивалось; щеки прихватило в момент. «Берегись, пацан, мороз кусачий», — вспомнилось Бену.

Затянув шарф потуже, Бен стал походить на маленький и пухлый шарик на ножках.

Во внезапно потемневшем небе была какая-то притягательность, но парнишке было не до созерцания природы: слишком холодно. Он приготовился к длинному пути.

Сначала ветер дул в спину: не так страшно, даже приятно — ветер подгонял ближе к дому. Стоило свернуть на Канал-стрит, и сразу обнаруживалось, что ветер чуть ли не встречный. Идти стало тяжелее, почти невмоготу… Временами казалось, что Бен стоит на месте. Шарф уже не спасал. Глаза слезились, слизь в носу спрессовалась. Ноги начали потихоньку неметь. Бен уже не раз совал руки в рукава, пытаясь поймать ускользающее тепло. Ветер свистел и выл, издавая моментами звуки живого существа

Постепенно — вместе с уходом тепла — Бена охватывала боязнь, но он еще бодрился. Приходили на ум прочитанные им рассказы Джека Лондона, в которых люди погибали от холода. А ведь в такой вечер и действительно можно замерзнуть: температура опустилась до -15°C.

Бодрость была труднообъяснимой: этакое меланхолическое ощущение. Бен снаружи; его гонит ветер, и за ярко освещенными окнами никому нет дела до парня. Все люди сидят внутри, в тепле и на свету, и даже не предполагают, что снаружи проходит Бен. Вот именно это ощущение борьбы с ветром и морозом в одиночку и придавало Бену бодрости.

Мороз втыкал «кусачие» иголки, но воздух был свежим и чистым. Из носа клубился парок.

Когда последняя желтовато-оранжевая линия скрылась за горизонтом и на небе возникли первые алмазные лучики звезд, Бен подошел к каналу. Отсюда до дома оставалось всего три квартала, и мальчик уже предвкушал домашнее тепло, разливающееся по лицу и ногам, восстанавливая кровообращение, заявляющее о себе приятным покалыванием во всех членах…

И… застыл.

Канал замерз в бетонных берегах; его розово-молочная поверхность потрескивала, похрустывала, клубилась паром. Он и неподвижный казался живым в морозную зиму, живым и неповторимым в своей уникальной красоте.

Бен повернул к юго-западу. К Барренс. Ветер опять дул в спину. Теплые брюки трепетали и хлопали по ляжкам. Канал был закован в бетон где-то на полмили; затем бетонное ограждение заканчивалось, и река протекала через Барренс, зимой представлявший собой скелеты кустарника с замерзшими ягодами и голые торчащие ветки.

Внизу стояла фигура.

Бен задержал на ней взгляд, подумав: «Если это человек — там, внизу, то почему он так странно одет?» 

На фигуре был серебристо-белый костюм клоуна. Его безжалостно трепал северный ветер. Ноги фигуры были обуты в карикатурно-большие оранжевые ботинки. Костюм сверху донизу был застегнут на пуговицы-помпоны. Рука удерживала связку воздушных шариков; Бену показалось, что шарики плывут в его направлении. Он недоверчиво похлопал глазами: шарики не исчезли.

«Берегись, пацан, мороз кусачий»,  — опять возник голос мистера Фацио — неизвестно почему.

Вероятно, это галлюцинация или мираж, вызванный капризами погоды. Конечно, мог быть и человек — там, на льду; возможно, что он действительно одет клоуном. Но шарики-то не могут плыть против ветра! Значит, это ему мерещится.

— Бен!  — вдруг позвал его клоун со льда. И опять парню показалось, что голос ему мерещится, хотя Бен слышал его довольно явственно. — Хочешь шарик, Бен? 

Было что-то недоброе в голосе, что-то отталкивающее, и мальчику захотелось бежать отсюда со всех ног, но ноги будто примерзли к мостовой, как качели, вмерзшие в землю на школьном дворе.

— Они плывут, Бен! Они все плывут, посмотри! 

Клоун пошел по льду к мосту через канал, направляясь к месту, где стоял Бен. Тот наблюдал за фигурой как кролик за удавом. Шарики на морозе почему-то не полопались; они плыли впереди клоуна и над ним. А должны были плыть в Барренс — в противоположном направлении… Откуда, решил для себя Бен, и идет галлюцинация.

Но вот теперь Бен заметил и кое-что еще…

Хотя последние лучи дневного света еще касались розоватого льда канала, у клоуна не было тени. Никакой.

— Тебе понравится, Бен,  — заявил клоун. Он был достаточно близко, так близко, что Бен слышал смешное «клац-клац» его карикатурных башмаков. — Тебе понравится, я обещаю, всем моим знакомым мальчикам и девочкам нравится. Это как Остров Развлечений в «Пиноккио» и «Страна-Которой-Нет-И-Не-Будет» в «Питере Пэне». Дети, которые никогда не станут взрослыми, разве это не чудесно? Пойдем же! Развлекайся, бери шарик, корми слонов, катайся на горках! О, тебе должно понравиться, Бен! А как ты поплывешь… 

Несмотря на испуг, Бен с удивлением обнаружил, что ему хочется взять шарик. А кому бы не захотелось подержать в руке шар, плывущий против ветра? Кто вообще слышал  о таком? Да, ему хотелось… а еще хотелось, очень хотелось увидеть лицо этого клоуна, склонившееся ко льду будто прячась от пронизывающего холода и ветра.

И еще неизвестно, что могло бы произойти, если бы в пять часов со шпиля Дерри-Таун-Холла не раздался звон… точнее, даже не звон, а какой-то сверлящий звук в морозном воздухе. Клоун взглянул вверх, и… Бен увидел его лицо. Лицо?..

«Мумия! О Боже, это мумия!»  — пронеслось в сознании, и Бена объял леденящий ужас, заставив уцепиться за перила, чтоб не упасть без чувств. Да нет же, этого не может быть.  Он знает, что мумии есть в Египте, их там множество, но ему пришло в голову, потому что было некоторое сходство с грязным чудовищем в старом фильме, где роль такой мумии играл Борис Карлофф. Но это же не та  мумия, ведь киночудовище нереально…

И все же. Это не грим. У фигуры были бинты; в основном, были забинтованы шея и кисти рук, их трепал ветер. Но Бен ясно различал то, что должно быть лицом клоуна: морщинистое, в складках, с дряблыми щеками и ссохшейся кожей. Лоб, изборожденный морщинами и совершенно бескровный. Леденящая душу гримаса безжизненных губ обнажала зубы, торчащие как надгробия. Гнилые черные десны. Бен не видел глаз, но что-то угольно мерцало из пустых глазных впадин наподобие блестящих глазков жуков-скарабеев. И — вопреки направлению ветра — до Бена донесся аромат корицы и специй, формалина, песка, крови — застарелых, слежавшихся в хлопья и зерна ржавчины…

— Мы поплывем все вместе, — прокаркал клоун-мумия, и Бен с ужасом обнаружил, что его фигура уже переместилась вплотную к месту, где стоял он сам. А ведь он только что был под мостом. Клоун протягивал вверх сухую скрюченную руку, лохмотья одежды на которой трепетали как флажки, а просвечивавшая кость казалась неестественно-желтой.

Палец, почти бестелесный, коснулся обуви Бена. Гипноз прошел. Мальчик с трудом преодолел последние метры пути по мосту; в ушах все еще раздавался сверлящий звук — пятичасовой колокол в морозном воздухе. Он исчез, когда мальчик миновал мост. Наваждение  какое-то. Нельзя же преодолеть такое расстояние за 10-15 секунд, что били часы.

Наваждение наваждением, но страх-то был реальным — как жаркие слезы, заструившиеся из глаз и через секунду замерзавшие на щеках. Он бежал, гулко топая по мостовой, и уже слышал, как позади него мумия в клоунском костюме выбирается на парапет, царапая окаменевшими ногтями металл ограждения, скрипя сухожилиями как несмазанными дверными петлями. Он явственно слышал, как из груди и ноздрей мумии вырывается сухой свист при дыхании — без всяких признаков влаги, как в туннелях под пирамидами. Он различал запах его савана, каких-то пряностей и… чувствовал уже, как руки клоуна, лишенные плоти — подобные геометрическим конструкциям, построенным самим Беном, ложатся ему на плечи. Мертвящая волна смрада из груди клоуна обволакивает его. Черные впадины с мерцающими откуда-то из глубины глазами склоняются над ним. Беззубый рот разверст в ухмылке… Он получает шарик. Все шарики, какие хочет…

Когда рыдающий и задыхающийся Бен с бешено колотящимся сердцем и звоном в ушах, добежав до своего квартала, оглянулся напоследок через плечо, улица была пуста. Сводчатый мост с низенькими тротуарами и старомодной булыжной мостовой был тоже пуст. И хотя отсюда канал не был виден, Бен предположил, что там тоже никого нет. Если только мумия — не плод его воображения, если это — реальность, то она должна дожидаться под мостом  — как тролль из сказки про трех козлят.

Прячется под мостом.

Мальчик засеменил к дому, оборачиваясь на каждой ступеньке, пока не захлопнул за собой дверь. Матери, уставшей от тяжелого трудового дня на фабрике, он объяснил, что задержался в школе, помогая миссис Дуглас пересчитывать книги. Затем съел лапшу с остатками воскресной индейки. С каждой порцией (а всего их вышло три) у призрака все больше размывались очертания. Да и не было его вовсе; они появляются лишь после поздних кинофильмов или субботних спектаклей.

Конечно же, это всего лишь плод воображения; ведь теле- и киночудовищ, и монстров из комиксов в действительности не существует. Пока ты не ложишься спать и не засыпаешь; пока не положишь под подушку леденцы от злых ночных духов; пока постель не превратится в озеро протухших снов, и ветер, завывающий снаружи, не напугает тебя до такой степени, что ты боишься бросить взгляд в сторону окна: как бы не встретиться глазами со старой, морщинистой физиономией, сухой как старый лист, зыркающей на тебя чем-то из черных провалов глазниц; пока не увидишь слегка подрагивающую костлявую руку со связкой воздушных шариков: «Развлекайся, возьми шарик, корми слонов, катайся на горках… Бен, о Бен, а как ты поплывешь…» 

12

Бен, задохнувшись, проснулся; сон про мумию еще не ушел окончательно, и страх еще сохранился… Спускались сумерки. Мальчик дернулся и тут же получил тычок в спину корнем, загораживавшим проход.

Кряхтя, он выбрался наружу. Плескалась река в свете заканчивавшегося летнего дня, и все вокруг было таким же, как и до его сна. Лето, а не зима; и мумия не утащила его в свой пустынный склеп — просто Бен спрятался от хулиганов в песчаной норе под деревом. Он был в Барренс. Генри со своими дружками не смог найти Бена и, вероятно, рыщет теперь уже по городу; не заметили его и дети, строившие… запруду? Да, наверно, запруду, так, во всяком случае, послышалось Бену. «Вам без этой хреновины будет спокойней»,  — это сказал Виктор Крисс, когда троица уходила, сделав свое черное дело…

Бен хмуро осмотрел рваную одежду. Да, мать задаст ему перцу… После сна мальчик чувствовал себя достаточно окрепшим. Спустившись к реке, он пошел вдоль берега, морщась на каждом шагу: тело было сплошным синяком; казалось, что некто играет веселенький мотивчик на струнах его мышц. Бен боялся смотреть на собственное тело: казалось, что каждый дюйм его кожи покрылся коркой засохшей крови. Дети, строившие запруду, наверно, уже ушли, убеждал самого себя Бен. Он понятия не имел, сколько проспал, но даже если хоть полчаса, — наверняка стычка Денборо со своим другом и этих сволочных приятелей Генри должна была убедить строителей плотины, что любое другое место — хоть на краю света — по крайней мере сохранит им здоровье.

Мальчик мрачно плелся вдоль берега, тоскливо размышляя, что если Бауэрс вернется, ему уже не убежать.

Обогнув излучину, Бен застыл: ребята, как оказалось, никуда не уходили. Один из них действительно был Денборо — Билл-Заика; теперь он склонился над другим парнишкой, сидевшим с запрокинутой головой, так что кадык выпирал треугольником. Кровь текла из носа на подбородок, ветвясь ручейками на шее. В руке было судорожно зажато что-то белое.

Билл-заика оглянулся на замершего Бена; тот с тревогой подметил, что с другим мальчиком не все в порядке. И Денборо был явно испуган. «Неужели этот кошмарный день никогда не кончится?»  — подумал с тоской Бен.

— Т-ты м-м-можешь п-помочь? — выговорил Билл. — У-у него з-закончился аспиратор. Он м-может у-у-у…

Лицо свело судорогой и покраснело от напряжения. Слово заело, как будто перекосило пулеметную ленту. В течение почти тридцати секунд с губ Билла летела слюна и ничего кроме. Однако до Бена дошло, что тот хотел выговорить слово «умереть»…

Глава 5

БИЛЛ ДЕНБОРО ПОБЕЖДАЕТ — I

1

«Я чертовски близок к космической скорости, — размышлял Билл Денборо.  — Я теперь как пуля, выпущенная из ружья».

Но эта, в принципе, верная мысль, полная романтики, в данной ситуации не принесла ему удовлетворения. Фактически в первый же час после вылета «Конкорда»[29] из Хитроу (возможно, это случилось как раз в момент отрыва от земли) его прихватил тяжелый приступ клаустрофобии. Вдруг показалось неуютным и тесным пространство в салоне. Хотя кормили здесь по высшему разряду, но при выполнении своих служебных обязанностей стюардессы наклонялись, изгибались, раскачивались и были больше похожи на труппу гимнастов. Наблюдение за этим полным скрытого напряжения сервисом отрывало Билла от наслаждения изысканным столом. 

Сосед по креслу ему не мешал — есть, во всяком случае. У него был другой недостаток: он оказался толстым и не слишком чистоплотным. Наодеколонившись продукцией Тэда Лапидуса, ему все же не удалось, как с отвращением заметил Билл, полностью забить запах немытого тела и терпкого пота. К тому же он постоянно забывал о своем левом локте, уже не единожды задев Билла. 

Глаза его вытаращились на цифровые данные полета на табло стенки кабины. Теперь, когда «Конкорд» вошел в «крейсерский режим», табло показывало чуть выше двойки. Билл вынул из внутреннего кармана ручку и колпачком от нее принялся нажимать на кнопки карманного калькулятора, подаренного ему Одрой на Рождество. Получилось, что они летели со скоростью 18 миль в минуту. У Билла не было уверенности, что это — именно то, что ему хотелось узнать. 

Из маленького и плотного как старый ртутный термометр иллюминатора выглядывало небо — не синее, а сумеречно-пурпурное, несмотря на полуденное время. В точке пересечения неба и моря линия горизонта слегка изгибалась.  «А я сижу здесь, — думал Билл,  — с «кровавой Мэри» в руке и немытым толстяком, уткнувшимся в бок, и наблюдаю кривизну пространства».

Он слегка усмехнулся, вероятно, при мысли, что мужчину, обнаруживающего нечто подобное, вряд ли может что-то напугать. Он-то как раз и был напуган — но, конечно же, не скоростью полета в этой тесной «британской пуле». Дело в другом: он почти физически ощущал, как на него обрушивается Дерри. Именно это обстоятельство вызывало клаустрофобию — почти зримое ощущение присутствия здесь Дерри, этакого огромного плотоядного животного, долго проспавшего в берлоге и наконец выбравшегося на поверхность. Ах Дерри, Дерри! Напишем ли мы ему когда-нибудь оду? Гулу фабрики, журчанию реки? Или его горделиво-спокойным улицам с ухоженными деревьями? Публичной библиотеке? Водонапорной башне? Басси-парку? Средней школе? Барренс? 

Образы сменяли один другой как кадры в кино. Биллу казалось, что он двадцать семь лет просидел в театре в ожидании, и вот то, чего он ждал, наконец происходит… Кадры сменялись, но не как в безобидной комедии «Коньяк с мышьяком», а скорее как в «Кабинете доктора Калигари». 

«А ведь все это я написал, — думал он с какой-то глуповатой веселостью.  — И везде исходным пунктом или ключом был Дерри. Все так или иначе вытекало из событий того лета или предыдущей осени — когда был убит Джордж. Все, кто брал у меня интервью, касались этого вопроса… И никому я не сказал правды».

Локоть толстяка с неожиданной силой воткнулся Биллу в бок, когда тот брал свой стакан. Билл мысленно выругался. 

«Откуда вы черпаете свои сюжеты?» Такой вопрос, как казалось Биллу, рано или поздно вставал перед любым автором приключенческих сюжетов; им приходилось отвечать — или делать вид, что отвечают — на него по крайней мере дважды в неделю. А уж ребятам, посвятившим, как он сам, всю жизнь созданию романов о том, чего не было и никогда не будет, приходится отвечать на него — или притворяться — значительно чаще. 

«У литераторов проложена магистраль из подсознания, — отвечал обычно Билл, пренебрегая собственными (растущими из года в год) сомнениями, в том числе и насчет подсознания. — Но те, кто пишет об ужасах, углубляются в область… постподсознания, если угодно». 

Весьма элегантно, но особого доверия не вызывает. Подсознание? Наверное, в этом что-то есть, но Билл почему-то считал, что спекулирующие этим словом «пускают пыль в глаза», «вешают лапшу на уши», «создают бурю в стакане воды» — как угодно, любая из метафор все равно не объяснит сути сновидений, смутных устремлений и «ложной памяти», которые в действительности не что иное, как мысленные испражнения. Но репортерской братии с их блокнотами и миниатюрными японскими диктофонами было необходимо нечто большее, и Билл по возможности подыгрывал им. Билл отдавал себе отчет в том, что труд беллетриста — тяжелый и неблагодарный. Это объяснять не приходилось. «Приятель, спроси что-либо полегче, например, кто резал сыр?» 

«Ты всегда знал, что это риторический вопрос, — продолжал свою мысль Билл,  — вплоть до звонка Майка. А теперь ты знаешь, как правильно его поставить: не откуда  ты черпаешь сюжеты, а почему.  Да, безусловно, магистраль и все такое прочее, но не в понимании Фрейда или Юнга; не изнутри идет эта отводная система, не из подземной каверны, полной ожидающих удобного случая морлоков. На другом конце трубы — ничего кроме Дерри. Только Дерри и…»

«…и кто это вышагивает по моему мосту?» 

Билл вдруг вытянулся в струну и непроизвольно отставил свой локоть, упершись в бок толстяка. 

— Будьте внимательней, — буркнул тот. — Вы меня толкаете. 

— Подберите свои локти, и я п-постараюсь не з-задевать вас, — немедленно выплеснул накопившееся раздражение Билл. Толстяк одарил его кислым взглядом типа «что-за-чепуху-вы-мелете», но Билл не отвел глаз, и тот отвернулся, угрюмо бурча что-то под нос. 

«Кто здесь?» 

«Кто это ходит по моему мосту?» 

Билл вновь посмотрел в иллюминатор и подумал: «До сих пор мы были на высоте». 

В кистях и затылке покалывало. Одним махом он допил «кровавую Мэри». Кадры сменились. 

«Сильвер». Его велосипед. Как он гонял на нем, названном в честь лошади «Одинокого Странника». 28-дюймовый «Шванн». «Ты когда-нибудь убьешься, Билл», — предупреждал его отец, хотя и не особенно настойчиво. После смерти Джорджа он сильно сдал. Раньше он был твердым. Строг, но справедлив. После случая с Джорджем его стало легко обвести вокруг пальца. Он проявлял отцовскую заботу, давал наставления, но делал это по привычке, бесстрастно. Казалось, он постоянно прислушивался, не вернулся ли Джордж. 

Билл заприметил велосипед через стекло витрины магазина на Сентер-стрит. Уныло согнутое седло казалось крупнее любого виденного им ранее; он был тусклым там, где другие сверкали; прямым, где другие изогнуты и гнутым — где другие были прямыми. Перед ним блестела табличка: 

БЫВШИЙ В УПОТРЕБЛЕНИИ 

И ниже, маленькими буквами: «готовы рассмотреть ваши предложения». На самом деле единственное предложение исходило от владельца магазина, и Билл сразу его принял, даже не подозревая о той роли, которую сыграет велосипед в его жизни. Назначенная цена — двадцать четыре доллара — показалась Биллу вполне приемлемой. Он расплатился за «Сильвера» своими накоплениями за последние 7-8 месяцев: день рождения, Рождество, выручка от подработки газонокосильщиком. Велосипед в витрине он заметил еще на День Благодарения. Ему представилась счастливая возможность проверить «Сильвера» в действии: снег уже основательно подтаял. У мальчика было приподнятое настроение, поскольку до прошлого года он и мечтать не мог о подобном. Мысль о велосипеде пришла ему в голову совершенно неожиданно в один из бесконечных вечеров после смерти Джорджа. Точнее, убийства Джорджа. 

Вначале Билл действительно чуть не убился. Первая же поездка закончилась тем, что парень вылетел из седла при наезде на бордюрный камень в конце Кошут-лейн (Билла напугал не столько наезд на бордюр, сколько свободный полет — футов на шестьдесят в сторону Барренс). Он отделался пятидюймовым шрамом на левой руке между запястьем и локтем… Через неделю он ощутил себя достаточно оклемавшимся, чтобы гонять через перекресток Уитчем/Джексон на 35 милях в час. Маленький мальчик на грязно-сером мастодонте («Сильвером» — серебристым — его мог назвать лишь человек с буйной фантазией), треск спиц которого напоминал пулеметные очереди… Биллу не раз грозило превратиться в кусок мяса, будь проезжавшие через перекресток водители менее внимательны. В обыкновенный кусок сырого мяса — как Джорджи. 

С наступлением весны ему удалось укротить «Сильвера». Родители не делали ему замечаний касательно возможных неприятностей. В первые несколько дней они намеренно не замечали его велосипеда. Для них это был просто экземпляр с облезшей краской, каким-то чудом избежавший городской свалки и, более того, по странному капризу стоявший в дождливые дни прислоненным к стене гаража. 

Но «Сильвер» вовсе не был хламом. Пусть неказистый с виду, зато он летел как ветер. Приятель Билла — его единственный в то время настоящий друг Эдди Каспбрак — показал, как сохранить велосипед в хорошей форме, где затянуть крепежные болты и как проверять их надежность, где впрыскивать масло, как натягивать цепь, заклеивать камеру и пр. 

«Ты должен покрасить его», — припомнил Билл брошенные однажды слова Эдди. Биллу же этого совсем не хотелось; по причинам, не совсем ясным даже ему самому, хотелось оставить «Шванн» в его первозданном виде. Велосипед был весьма своеобразен; такие обычно обладатели беспечно бросают прямо на газоне. Велосипед, прошедший огонь, воду и медные трубы… Гадкий утенок, но… все равно летел как ветер. 

— Он выручал меня, — неожиданно произнес Билл вслух, рассмеявшись. Толстяк-сосед зыркнул на него неодобрительно: смех Билла, так шокировавший Одру, действительно был сродни лаю… 

Да, он казался дешевкой со своей облезшей краской, старомодным багажником и древним резиновым рожком-сигналом, постоянно цеплявшимся за руль ржавым болтом величиной с детский кулак. 

Но как «Сильвер» шел! Это надо было видеть! 

Было чертовски приятно вспомнить, как «Сильвер» спас жизнь Биллу Денборо в конце июня 1958 — через неделю после того, как он встретил Бена Хэнскома, через неделю после повторной постройки запруды — с Беном, Эдди и пришедшими в Барренс Ричи Тозье и Беверли Марш; в тот день Ричи сидел сзади, на багажнике «Сильвера», и велосипед выручил их обоих. Билл отчетливо, в деталях помнил это… И тот чертов дом на Нейболт-стрит. 

В тот день он был поистине неподражаем. Он гнал без оглядки, бежал от призрака с глазами, похожими на пару старых монет. Старый заросший дьявол с окровавленной зубастой пастью. Но это позже… И если тогда «Сильвер» спас их с Ричи жизни, то чуть раньше он спас жизнь Эдди Каспбрака — в тот день, когда Эдди с Биллом встретили в Барренс Бена, сидя у останков разрушенной запруды. В тот день Генри Бауэрс — их злой гений — разбил Эдди нос. У парня к тому же случился сильный приступ астмы, а его аспиратор иссяк. Вот так и пришлось «Сильверу» играть роль спасителя. 

А теперь Билл Денборо, не садившийся на велосипед почти 17 лет, глядел в иллюминатор «Конкорда», и ему не верилось, что все это было в 1958. 

«Вперед, «Сильвер», С ДОРОГИ-И-И!» — померещилось Биллу, и он прикрыл ладонью внезапно повлажневшие глаза. 

Что с ним сталось, с «Сильвером»? Он не помнил. На этой части съемочной площадки было темно; предстояло принести дополнительный прожектор. А стоит ли?.. 

«Вперед!» 

«Вперед, «Сильвер»!» 

«Вперед, «Сильвер»!..» 

2

— …С ДОРОГИ-И-И!.. — выкрикивал он. Ветер моментально подхватывал слова, унося их за спину как трепещущие бумажные ленточки. Они дышали силой и мощью, эти слова, вырывались с победным рыком. Они достаточно выражали его состояние.

Билл нажимал на педали, проезжая по Канзас-стрит вниз к центру города и медленно набирая скорость. «Сильвер» ехал очень неплохо, но его нужно было раскатывать. Вхождение «Сильвера» в разгон походило на разбег по взлетной полосе аэроплана, готового в определенной точке оторваться от земли. Поначалу не верится, что эта неуклюжая громадина вообще в состоянии подняться в воздух — сама идея кажется абсурдной. Но вот вдруг появляется тень на взлетной полосе, вызывая изумление: откуда бы ей взяться? И вот уже тень исчезает из поля зрения, а взлетевший аэроплан рассекает воздух — глянцевитый, изящный как мечта, ласкающая сознание…

Это как раз о «Сильвере»…

Билл преодолевал небольшую горку и вставал почти в полный рост для пущего ускорения. Он достаточно быстро усвоил этот прием (благодаря тому, что неоднократно получал болезненные удары в самое святое для мужчин место). Позднее, наблюдая эту картину, Ричи скажет: «Билл, наверное, предполагает, что наступит время, и он станет отцом. Ну что ж, черт возьми, пора бы побеспокоиться о будущей жене!» 

Эдди Каспбрак помог Биллу опустить сиденье до упора, и оно почти не упиралось в зад, когда он «вставал» на педали. Его провожали добродушными улыбками и взглядами работавшие на своих огородах, которым мальчишка в седле этого уродливого монстра, вероятно, напоминал мартышку в цирке «Барнем и Бейли». «Ведь убьется, чудак,  — наверно, думали люди, возвращаясь к своим делам. — Велосипед явно не по размеру. Да, собственно, мне-то что?» 

3

Билл интуитивно понимал, что спорить с парнями, выскочившими из кустов, все равно что дразнить собак. Более эмоциональный Эдди, однако, раскрыл рот и тут же поплатился за это. Билл отлично знал репутацию этой неразлучной троицы. Несколько раз эти парни избивали Ричи Тозье, одного из приятелей Билла; правда, рассудительному Биллу казалось, что Тозье сам на это напрашивается: во всем был виноват его длинный язык.

Однажды в апреле Ричи имел неосторожность нелестно выразиться насчет воротников парней, поднятых как у Вика Морроу в «Школьных джунглях» . Билл, игравший в шарики, пропустил фразу Ричи мимо ушей. Зато это услышали Генри и Ко… Задним числом до Билла дошло, что Ричи что-то сказал чужим голосом.

— Что ты сказал, четырехглазый тошнотик? — заинтригованно вытянул шею Виктор Крисс.

— Я? Ничего, — на лице Ричи отразилось безграничное удивление. На этом можно было и закончить. Совершенно иную позицию занял рот Ричи: он понес как необузданная лошадь, добавив внезапно: — Слушать надо, козлы. Стряхните пыль с ушей.

Они рты поразевали от такой неслыханной наглости и рванулись к нему. Заика-Билл меланхолично отметил его запоздалый старт, предопределявший исход. Помогать было бесполезно: эти трое даже обрадовались бы наличию свежей жертвы как дорогому подарку.

Ричи понесся через детскую площадку, обогнув качели и уворачиваясь от сыпавшихся ударов, пока не уперся в тупик: ограждение между площадкой и примыкавшим к школьному двору парком. Он попытался было преодолеть его и был недалек от успеха, когда его настигли руки Генри и Виктора. Генри схватил за куртку, Виктор — за джинсы. Ричи суматошно заорал, когда его начали стаскивать. Очки слетели. Он нагнулся за ними, но Белч отбросил их ногой в сторону; впоследствии пришлось подклеивать дужку.

Билл вздрогнул и побрел к школе. Ему удалось встретить миссис Моран, одну из преподавательниц в четвертом классе, поспешившую предотвратить избиение. Однако было ясно, что Ричи основательно поколотят, прежде чем она доберется до места. Так и случилось: когда она подошла, тот уже ревел белугой.

Билл практически не сталкивался с ними. Ему, конечно, приходилось терпеть насмешки над его заиканием, но они редко бывали жестокими. Однажды в дождливый день, когда он собирался съесть свой второй завтрак в спортзале, Белч Хаггинс выбил кулек из его рук и поддел его ногой; внутри кулька что-то чавкнуло.

— О-ох, вот же н-нез-задача! — в притворном ужасе всплеснул руками Белч. — П-прости за з-з-завтрак, дружище! — и устремился в холл, где Виктор Крисс согнулся пополам от хохота над фонтанчиком с водой перед входом в раздевалку. Но это еще можно было пережить; с ним тогда поделился завтраком Эдди, а Ричи так просто был счастлив отдать Биллу традиционный компонент своего свертка — яйцо; он утверждал, что яйца надоели ему до тошноты.

Становиться на пути хулиганов было вредно для здоровья, а уж если такое происходило, нужно было, по крайней мере, не привлекать внимания.

Эдди об этом забыл; ему напомнили.

Ему еще не было так плохо, когда троица ушла к броду, хотя нос и кровил. Платок Эдди основательно намок, и Билл достал свой, предложив Эдди запрокинуть голову назад. Он вспомнил, что так делала его мать при кровотечениях из носа у Джорджи…

Как же болезненно вспоминать о брате…

Но когда последние шумовые эффекты «десанта» Генри исчезли, растворились в глубине Барренс и прекратилось кровотечение Эдди, дала о себе знать его астма. Парень стал задыхаться, тщетно пытаясь помочь себе руками; в груди захрипело.

— Черт побери! — выдохнул Эдди. — Астма! Помоги!..

Трясущейся рукой он царапал по карману с аспиратором, но когда сунул его в рот, флакон оказался пуст.

— Тебе лучше? — с надеждой спросил Билл.

— Он пуст, — прошептал Эдди, с тревогой и умоляюще посмотрев на Билла. «Я влип, Билл! Я влип!»  — читалось в его взгляде.

Ненужный аспиратор выпал из руки. Кендаскейг, пофыркивая, размеренно катил свои воды, нимало не заинтересованный физическим состоянием Эдди Каспбрака. Он мимолетно подумал, что они-таки построили запруду; радостное оживление от сознания этого факта сменилось злобой на этих тупых вандалов.

— Н-не в-в-волнуйся, Эдди, — только и смог произнести он…

Следующие минут сорок он, беспомощный, просидел рядом с Эдди в ожидании, что приступ отпустит мальчика. К моменту появления Бена надежда сменилась страхом. Лучше Эдди не становилось, напротив: лицо покрывалось синевой. Аптека на Сентер-стрит, где Эдди получал препарат, была в трех милях. Что если, вернувшись, он обнаружит Эдди без сознания? Либо вообще…

(черт побери, не думай об этом) 

…мертвым — настойчиво подсказывало сознание.

(как Джорджи мертвым как Джорджи) 

«Не будь идиотом! Он не должен умереть!» — убеждал Билл самого себя. Нет, не может быть. Но вдруг он вернется и застанет Эдди в «комбе»? Билл знал кое-что о «комбах» — например, что название произошло от волн прибоя на Гавайях, где катаются на сёрфах. Какая разница, волна прибоя или волна, приливающая к мозгу? В телепередачах по медицине у ведущего Бена Кейси люди часто попадали в «комбы», а иногда и оставались в них.

Поэтому он сел в задумчивости, не желая бросать Эдди на произвол судьбы и вместе с тем понимая, что, оставшись с ним, ничем ему не поможет. Что-то суеверно подсказывало, что стоит лишь отойти, как Эдди окажется в «комбе». Тут-то его взгляд и наткнулся на живописную фигуру Бена Хэнскома. Билл знал Бена; тот приобрел скандальную известность благодаря габаритам своего живота. Бен учился в параллельном классе. Билл видел его на переменах стоящим — как правило, на отшибе, — уткнувшись в книгу и поедающим одновременно свой ленч из кулька размером с продуктовую сумку.

Глядя на Бена, Билл решил, что тот выглядит еще хуже, нежели Генри Бауэрс — еще более отталкивающе. В это верилось с трудом. Билл даже представить себе не мог, какой многосерийный поединок разыгрался между ними. Волосы парня торчали грязными, слипшимися пучками. Его свитер или шерстяная рубаха — теперь в этом сложно было разобраться — был разорван в клочья, тоже грязные и окровавленные. Джинсы на коленях зияли дырами.

Бен отпрянул, неправильно истолковав состояние Билла.

— Н-не убегай! — крикнул Билл, сделав руками жест, показывавший, что не имеет в мыслях ничего дурного. — Н-нам н-нужна п-помощь.

Бен приблизился на безопасное расстояние, готовый в любой момент удрать. Хотя вряд ли это удалось бы: ноги совершенно отказывались служить.

— Они ушли? Бауэрс и другие?

— Д-да-а… — протянул Билл. — С-слушай, т-ты м-можешь п-п-посидеть с моим другом, п-пока я слетаю за лекарством? У-у него а-а-а…

— Астма?

Билл кивнул.

Бен с трудом проплелся мимо остатков запруды и присел, поморщившись, на колено рядом с Эдди, лежавшим на спине с полузакрытыми глазами и тяжело вздымавшейся грудью.

— Его ударили? — спросил Бен. В глазах у него плескалась та же злоба, что охватывала при упоминании о компании Бауэрса и самого Билла. — Это Генри сделал?

Билл снова кивнул.

— Представляю себе. Ну иди. Я побуду с ним.

— С-пасибо.

— Не стоит. Ты знаешь, они ведь из-за меня здесь были. Ну давай. И по-быстрому, а то мама ждет меня к ужину.

Билл молча повернулся. Может, и надо было сказать парню, чтобы не принимал случившееся близко к сердцу — не его, в конце концов, вина, что Эдди не вовремя раскрыл рот. Сволочи вроде Бауэрса только и ждут момента. Для слабых они — как смерч или потоп. Можно было бы подбодрить парня, но Билл настолько расстроился, что на это у него могло уйти минут двадцать, может быть, самых критических для Эдди, который мог «впасть в комбу» (это тоже было заимствовано у Бена Кейси: не войти, а впасть).

Он заторопился вниз, напоследок обернувшись: Бен Хэнском угрюмо собирал прибрежные камни. До Билла не сразу дошел смысл: это были боеприпасы. На случай возвращения врагов…

4

Барренс не представлял загадки для Билла. Он здесь бывал часто — порой в одиночестве, чаще с Эдди, реже с Ричи. Всего района он не знал, но найти кратчайшую дорогу до Канзас-стрит мог без труда. Билл вышел к деревянным мосткам в месте пересечения улицы с одним из многочисленных безымянных ручейков канализационной системы Дерри, впадавших в Кендаскейг. «Сильвер» стоял «на стреме» под мостом, привязанный к одной из опор — так чтобы колеса не касались воды.

Билл отвязал веревку, сунул ее в карман, взгромоздил «Сильвера» на плечо и поплелся наверх, скользя, спотыкаясь, теряя равновесие и цепляясь велосипедом за все вокруг.

Наконец он сел в седло. И стал другим человеком…

5

— Вперед, «Сильвер». С ДОРОГИ-И-И! 

О, это был совсем другой голос — уверенный. Голос не мальчика, но мужа. «Сильвер» набирал обороты медленно, сопровождая это заигрыванием с брюками Билла: «тлиньк-тленьк». Билл привстал на педалях, уцепившись за руль обратным хватом; так он походил на тяжелоатлета, пытающегося одолеть непомерно тяжелый снаряд. На шее от напряжения выступили жилы; на руках вздулись вены. Рот исказился гримасой трудной борьбы массы мальчика с массой и инерцией «Сильвера».

Ну что ж, попытка — не пытка.

Велосипед побежал резвее. Дома вдоль дороги, недавно ясно различаемые, стали сливаться в одну линию. Протекавший с левой стороны Кендаскейг перешел в канал. Миновав перекресток с Джексон-стрит, Билл уже на приличной скорости спускался к центру города.

Улицы и переулки мелькали, как в калейдоскопе; на счастье, вдоль дороги стояли стоп-сигналы. А возможность того, что в один прекрасный день какой-нибудь водитель плюнет на сигнал и размажет Билла по мостовой, им не рассматривалась. Да и приди ему это в голову — вряд ли бы он изменил маршрут или снизил скорость. Так, скорее всего, произойдет — позже, не в эту сумасшедшую весну и начало лета. Билл несказанно удивился бы, если бы его спросили, не одиноко ли ему; еще более удивил бы его вопрос, не ищет ли он смерти. «Что вы, к-конечно, н-нет!»  — немедленно и с негодованием отверг бы он эту глупость; но это ни в малой степени не влияло на его стремительную гонку по Канзас-стрит, больше походившую на психическую атаку с криками «банзай!»

Теперь он проезжал по той части Канзас, что называлась Ап-Майл-Хилл. Он брал подъем с разгона, пригнувшись к рулю в попытке уменьшить лобовое сопротивление и постоянно нажимая на сигнал; рыжие волосы мальчика трепал ветер. Клацанье спиц перешло в рев. Гримаса напряжения превратилась в застывшую ухмылку наркомана… Дома по правую руку уступали место служебным постройкам (мелким магазинчикам и продуктовым лавкам), соревновавшимся за право считаться самыми грязными.

Билл еще раз издал традиционный клич.

Велосипед переехал через невысокий бордюр, и как обычно в подобных ситуациях, Билла тряхнуло, и ноги его потеряли педали, крутившиеся по инерции без его участия. Скорость на повороте упала до пятнадцати миль.

Все оставалось в другой жизни: его заикание, грустный и невидящий взгляд отца, бесцельно слонявшегося по гаражу, слой пыли на крышке фортепьяно: мать теперь не играла. В последний раз в ее исполнении Билл услышал три методистских траурных марша. Джордж, ушедший в своем жёлтом дождевике и прихвативший напарафиненный кораблик из газетной бумаги, мистер Гардинер, обнаруживший парнишку через двадцать минут захлебнувшимся и с оторванной рукой, безумный крик матери, — все это было позади. Билл становился «Одиноким Странником», Джоном Уэйном — кем угодно, но не кричал и не звал на помощь.

«Сильвер» ехал, с ним ехал и Билли-Заика Денборо; позади неслась их слитная тень. Они проскочили Ап-Майл-Хилл, сопровождаемые ревущим звуком спиц. Ноги Билла обрели педали, и он вновь принялся наращивать скорость, преодолевая усталость. Билл сжался в комок, пригнувшись к рулю, превозмогая самого себя.

Пересечения с Мейн-стрит, а затем с Сентер-стрит были пройдены на такой хорошей скорости, что мальчику даже не пришло в голову обратить внимание на стоп-сигнал и на красный свет светофора. В результате он чуть было не пропустил круговое движение у редакции «Дерри Ньюс».

Зыркнув влево-вправо, мальчик быстро оценил ситуацию в поисках дырок. Сделай он здесь ошибку, заикнись — можно сказать — и точно попал бы в аварию.

Дырку ему удалось найти; нырнул, проехал на красный, чудом избежав столкновения с «бьюиком». Оглянулся убедиться, что полоса свободна, и вновь припустил вперед. На перекрестке Билл увидел затормозивший грузовик. Мимолетный оценочный взгляд вправо поймал сначала придорожный плакат с Эйзенхауэром в Майами, затем наткнулся на рейсовый автобус «Дерри — Бангор». Билл чуть принял в сторону автобуса, рванувшись на скорости 40 миль в брешь между ним и грузовиком. В последнюю секунду он отвернул голову как солдат, отдающий честь, — предохраняя челюсть от удара о боковое зеркало автобуса. Его обдало горячим выхлопом. До слуха донесся тонкий писк резиновой ручки руля, чиркнувшей по соседней машине. Мельком парень заметил белевшее из окошка лицо водителя автобуса под фуражкой компании «Хадсон». Шофер погрозил пальцем и что-то крикнул. Билл догадался, что его поздравляют с днем рождения.

Трио старушек переходило Мейн-стрит у здания Новоанглийского банка — к лодочной станции. Услышав рев спиц, они подняли головы и застыли с раскрытыми ртами, когда в полуфуте от них молнией промелькнул маленький мальчик на огромном велосипеде.

Самое страшное осталось позади. Билл был близок к беде, но она миновала. Автобус не вышиб его из седла; он не убился и не вошел в «тесный контакт» со старушками с авоськами в руках; он умудрился не зацепить хвост грузовика-«доджа». Изрядно уставший, Билл поднимался в горку. Скорость упала; вместе с ней ушло что-то еще. Билл вымотался и уже не мог сопротивляться одолевавшим его думам и воспоминаниям. Они настигли мальчика, уцепились ему за рубаху, запрыгнули в ухо и проникли в мозг — точно кучка детишек, скатившихся с ледяной горки. Он представил, как они пихаются, занимая удобное место.

«Ну! Живее! Все собрались? Вспомним-ка о Джордже! Вот… Кто начнет?»

«Ты слишком много думаешь, Билл». 

Нет, не то — у него слишком богатое воображение.

Свернув на аллею Ричарда, Билл докручивал последние метры к Сентер-стрит. Пот скатывался за ворот рубахи и падал каплями со лба. Привязав «Сильвера», он зашел в аптеку.

6

Из того, что говорили о мистере Кине, Билл выделил основное. Он считал аптекаря не слишком приветливым, но и не раздражительным. Мистер Кин не был занудой, однако Билл ни разу не замечал, чтобы тот улыбался.

Взволнованный Билл заикался сильнее и боялся, что если начнет рассказывать, то нескоро вернется к Эдди.

Потому когда мистер Кин сказал: «Привет, Билли Денборо, чем могу быть полезен?» — Билл взял проспект от витаминов и написал на обороте: «Мы с Эдди Каспбраком играли в Барренс. У него начался приступ астмы. Он задыхается. Не могли бы вы заправить его асспирадор?» 

Написав, он толкнул проспект по стеклянной стойке к мистеру Кину; тот прочел, заглянул в смятенные глаза парня и произнес: «Хорошо. Подожди меня здесь и не прикасайся ни к чему руками».

Пока мистер Кин искал необходимое, Билл нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Показалось, что прошли не пять минут, а целая вечность — до того, как аптекарь принес пластмассовый пузырек Эдди. Он с легкой улыбкой вручил его Биллу: «Это снимет проблему».

— С-с-спасибо. П-правда, у м-меня…

— Все в порядке, сынок. У миссис Каспбрак здесь кредит. Я запишу это на ее счет и думаю, что она будет благодарна тебе за участие.

Успокоенный Билл поблагодарил аптекаря и быстро вышел. Мистер Кин обошел стойку, наблюдая как мальчик отъедет. Тот бросил в корзину багажника аспиратор и неуклюже оседлал велосипед. «Неужели он сможет уехать на этом чудовище?  — подумал про себя мистер Кин. — Что-то сомнительно». 

Но Денборо проворно нажал на педали, игнорируя седло. Забавный велосипед завилял из стороны в сторону. Аспиратор катался взад-вперед в пустой корзине.

Мистер Кин усмехнулся. Если бы это видел Билл, то наверняка утвердился бы в мысли, что аптекарь отнюдь не собирается претендовать на первенство в любезности. Это была скептическая ухмылка человека, способного удивиться чему угодно кроме человеческих качеств клиентов. Да, конечно, он добавит аспиратор в счет Сони Каспбрак, и она, как обычно, удивленно поднимет брови — скорее, с подозрением, нежели с удовлетворением: средство было исключительно дешевым. «В других аптеках все так дорого»,  — говорила обычно она. Миссис Каспбрак, по мнению аптекаря, представляла категорию людей, считающих все дешевое недоброкачественным. Он безусловно мог из нее выкачать определенную сумму за «Гидрокс» и порой уже склонялся к этому… Но зачем подыгрывать женской глупости? Ему этого не хотелось…

Дешево? Ну да. «Гидрокс» («применять по назначению врача»  — такую этикетку он клеил на каждый пузырек аспиратора) был исключительно дешевым, но даже миссис Каспбрак вынуждена была признать, что, несмотря на дешевизну, он облегчает жизнь Эдди. А дешевым он был благодаря несложной комбинации кислорода с водородом с небольшим содержанием камфары — для придания смеси слабого лекарственного привкуса.

Другими словами, лекарство Эдди было водопроводной водой…

7

Обратная дорога показалась Биллу длиннее: пришлось взбираться вверх. На некоторых участках ему приходилось слезать с «Сильвера» и вести его «в поводу». У мальчика попросту не оставалось сил преодолевать горки в седле.

В 4.10 Билл привязал велосипед и пошел к реке пешком. Его обуревала череда дурных мыслей. Мог уйти Хэнском, бросив Эдди умирать. Могли вернуться хулиганы и избить обоих. Или… самое худшее: убийца детей мог прикончить их обоих. Как Джорджи.

Билл прекрасно понимал, что в слухах изрядная доза вымысла и обычной в таких случаях перестраховки. Парень хоть и заикался, но глухотой не страдал, хотя многим это казалось естественным с тех пор, как он стал говорить лишь при крайней необходимости. Некоторые полагали, что убийство его брата вовсе не связано с убийствами Бетти Рипсом, Шерил Ламоника, Мэтью Клеменса и Вероники Гроган. Другие с пеной у рта настаивали, что все дети — жертвы одного маньяка. Были и такие расклады: мальчиков, мол, убивал один человек, а девочек — другой…

Билл склонялся к тому, что все убийства на счету одного-единственного человека… если это человек.  Время от времени он сильно сомневался в этом. И задумывался о странной жизни города тем летом. Был ли связан со смертью Джорджа тот факт, что родители совершенно не обращали на него, Билла, внимания, будто не замечали, что он еще жив, и такое отношение больно задевает его? Как это связано с другими убийствами? Внутренний голос нашептывал ему (определенно не его собственный — голос не заикался и рассуждал со спокойной уверенностью), убеждая, советуя поступать определенным образом и не иначе. Как эти убийства отражаются на жизни города? Неужели его всегда приветливые улицы станут своего рода молчаливой угрозой? Неужели эти таинственные случаи с детьми навсегда замкнут лица людей, оставив на них неизгладимую печать испуга?

Он не знал, но верил — как верил в то, что убийства — дело одних рук, — что Дерри на самом деле переменился,  и смерть его брата послужила отправным моментом к этому. Самые черные очертания приобретала мысль, метавшаяся в сознании: все может случиться. Все что угодно. 

Но когда Билл сделал последний поворот, все выглядело мирно. Бен Хэнском по-прежнему сидел рядом с Эдди. Тот тоже сел, сложив руки на коленях и запрокинув голову; из груди его по-прежнему доносился свист. Солнце почти село, отбрасывая на реку длинные зеленые блики.

— Ну ты даешь: быстро управился, — заметил Бен. — Я ожидал тебя не раньше, чем через полчаса.

— «С-сильвер» не п-подкачал, — с гордостью ответил Билл. Некоторое время они изучающе глядели друг на друга, затем дружелюбно заулыбались друг другу. Парень был неплохим, хотя и неимоверно толстым. И он согласился остаться. Несмотря на вероятность того, что Генри с остальными продолжают бродить, наводя ужас на округу.

Билл поймал взгляд Эдди с выражением немой признательности.

— Эт-то т-тебе. — Протянул ему аспиратор. Эдди немедленно засунул его в рот, нажал на триггер и конвульсивно задышал. Затем откинулся с закрытыми глазами, приходя в себя. Бен внимательно наблюдал.

— Дьявол! Ему совсем плохо, да?

Билл утвердительно кивнул.

— Я сначала перепугался, — сказал Бен низким голосом. — Совсем забыл, что надо делать, когда начинаются судороги и что-то в этом роде. Пытался вспомнить, что нам объясняли на семинаре «Красного Креста» в апреле. Все, что я мог сделать — это поставить распорку между челюстями, чтобы он не прикусил язык.

— Мне кажется, это п-припадок.

— Наверное, ты прав.

— С-скоро д-должно п-пройти. П-п-преп-парат п-помогает. Смотри.

У Эдди устанавливалось дыхание. Открыв глаза, он смотрел на ребят.

— Спасибо, Билл. Эта зараза меня чуть не доконала.

— Наверно, это началось, когда тебе нос расквасили, да? — поинтересовался Бен.

Эдди широко улыбнулся, облегченно вздохнул, встал и сунул аспиратор в задний карман.

— Я даже не думал об этом — думал о матери.

— Ну да? — не поверил Бен, нервно ощупывая лохмотья свитера.

— Да стоит ей только каплю крови увидеть на рубахе — она сразу потащит меня в приемный покой.

— Но почему? Ведь все же прошло? Я помню, был похожий случай, когда парнишка — его звали Скутер Морган — разбил нос, упав со «шведской стенки». Но его отвезли в больницу, потому что кровотечение не прекращалось.

— И что? — спросил не знавший об этом Билл? — Он н-не у-умер?

— Да нет, просто неделю не ходил в школу.

— Для нее не играет никакой роли, идет кровь или нет, — мрачно заявил Эдди. — Все равно потащит с собой. Она решит, что нос сломан и кости застряли в черепе. Да мало ли какая чепуха придет в голову!

— А у т-тебя действительно к-кости застряли? — Разговор принимал интересный оборот.

— Послушать мою мать — так и есть. — Эдди вновь повернулся к Бену. — Она таскает меня в больницу раза два в месяц. Я уже возненавидел это место. Знаешь, как-то раз ей предложили оплатить одно место в приемном покое вперед.

— Ну и ну, — заключил Бен. Мать у Эдди явно со странностями. Парень по-прежнему бессознательно теребил — теперь уже двумя руками — остатки свитера. — А почему ты не откажешься? Сказать, например: «Ах, мама, я прекрасно себя чувствую и хочу остаться посмотреть телевизор».

— М-м-м… — только и промычал Эдди.

— Ты ведь Б-бен Хэнском, так?

— Да. А ты — Билл Денборо.

— Д-да. А это Э-э…

— Эдди Каспбрак, — закончил за Билла Эдди. — Терпеть не могу, когда ты спотыкаешься на моем имени, Билл.

— П-прости.

— Ну что ж, я рад, что встретил вас обоих, — заключил Бен. Это прозвучало слегка натянуто. Повисла неловкая пауза. И все же молчание было скорее дружелюбным.

— За что они тебя? — нарушил его Эдди.

— Они всегда к к-кому-н-нибудь цепляются. Н-ненавижу п-подонков.

Бен помолчал, внутренне восхитившись вырвавшимся у Билла словом — из тех, что его мать называла «ругательствами». Бен никогда не произносил бранных слов вслух, хотя и написал однажды (маленькими буквами) на телеграфном столбе в канун «Дня Всех Святых».

— Бауэрс сидел рядом со мной на экзамене. Хотел списать, а я не дал.

— Ты умрешь молодым, — восхищенно изрек Эдди.

Заика-Билл чуть не подавился смехом. Бен окинул его проницательным взглядом и, решив, что тот смеется отнюдь не над идеей  (хотя как он это определил, было загадкой), улыбнулся в ответ.

— Вполне возможно. Как бы то ни было, Бауэрс остался на второй год, и они решили отыграться на мне. И вот итог.

— П-похоже, они к-круто об-бошлись с т-тобой, — сказал Билл.

— Я попал сюда с Канзас-стрит. Скатился с холма, — Бен ухмыльнулся, повернувшись к Эдди. — Думаю, мы еще встретимся в приемном покое. Когда мама увидит, что под этими лохмотьями, она наверняка потащит  меня в больницу.

Теперь рассмеялись все трое. Бену это было крайне неудобно: израненное тело болезненно реагировало на сокращение мышц, но психологическая разрядка была просто необходима. От хохота он сполз на землю, гулко шлепнувшись задницей в грязь. Смех сближал ребят. С Беном такое происходило впервые: не скупые смешки исподтишка, а веселье — как равного партнера.

Билл тем временем подтянул брюки, распустил рубаху и, засунув руки в карманы, принялся раскачиваться на носках. Понизив голос и совершенно не заикаясь, он выдал: «Прибью, козел. И пикнуть не успеешь. Мажем — я башкой колю орехи. Ты у меня будешь писать уксусом и какать бетоном. Меня зовут Колотушка Бауэрс, я — босс всех подонков Дерри».

Эдди катался по берегу, подвывая. Бен давился слезами и соплями, уткнув в колени голову.

Бен уселся на корточки рядом с ними: понемногу веселье стихло.

— Что хорошо, — изрек Эдди, — так это что мы можем долго не увидеть здесь Бауэрса, если он остался на второй год.

— А вы сюда часто приходите? — Эта мысль посетила Бена впервые — из-за репутации Барренс (зыбучий песок, москиты величиной с воробья…). Солнце, клонившее к закату, высвечивало красивый вид.

— К-конечно. З-здесь з-здорово. И н-никто н-не м-мешает. М-мы ч-часто сюда п-приходим. А Бауэрс с к-к-компанией с-сюда не ходят.

— Вдвоем с Эдди?

— И Р-р-р-… — Билл потряс головой. Его искорежило как мокрое полотенце. Однако Бен отметил, что, имитируя Бауэрса, он не заикался. — Ричи!  — выкрикнул наконец Билл и, помедлив, продолжил. — Ричи Т-тозье б-бывает с нами. Но он с папой с-собирался п-почистить ч-ч-ч…

— Чердак, — закончил за него Эдди, бросив в воду камень: «плюм-с». 

— Я его знаю. Значит, вы часто здесь бываете? — Удивительное дело: эта мысль никак не хотела отвязываться.

— Д-достаточно. П-почему бы и т-тебе не п-прийти завтра? М-мы с Эдди пытались сделать з-з-запруду…

Бен не сразу нашелся; его озадачила простота и безыскусственность предложения.

— Может быть, вместе что-нибудь сообразили бы, — добавил Эдди. — У нас плохо получалось.

Бен поднялся на ноги и зашагал к реке, отряхивая по пути грязь с израненного тела. Отдельные куски бывшей запруды еще виднелись с обеих сторон, но большую часть река успела унести.

— Надо сделать дощатые перегородки, — размышлял Бен вслух. — Несколько в ряд… как хлеб в сэндвичах.

Билл с Эдди в изумлении уставились на парня. Бен присел на корточки.

— Глядите, — позвал он. — Вот здесь и здесь. Ставим их параллельно, так? Затем, чтобы не снесло водой, пересыпаем изнутри песком и камнями…

— М-мы, — промычал Билл, запнувшись.

— А?

— Сделаем. 

— Угу, — буркнул Бен, почувствовав неловкость от этого «мы» — и вдвойне от того, что ребята наверняка это заметили. Но все равно он ощущал себя счастливым и не мог припомнить, когда такое было в последний раз. — Конечно. Мы сделаем. Она будет стоять, если вы… если мы заполним пространство между перегородками камнями и песком. Река попытается снести перегородку и наверняка наклонит ее и захлестнет; может снести и вторую, но… мы поставим третью… вот, глядите.

Мальчик взял палку и начертил на земле схему. Билл и Эдди склонились над чертежом с пристальным вниманием.

— Ты когда-нибудь уже строил  запруду? — поинтересовался Эдди с почти благоговейным уважением.

— Никогда.

— Н-но откуда т-ты з-знаешь,  как надо?

Бен с удивлением взглянул на Билла.

— По-моему так. А как же еще?

— Откуда т-ты з-знаешь?  — настаивал Билл. Бену удалось в неподдельном интересе уловить нотку сомнения. — К-как это объяснить? 

— Я так считаю, — просто сказал Бен, нисколько не рисуясь, и вновь взглянул на чертеж, будто черпал свою убежденность именно оттуда. Он в жизни не видел водонепроницаемых перемычек, да и их чертежей тоже, и уж совершенно не был уверен, что они выглядят именно так.

— Ладно, — положил ему руку на плечо Билл. — Встретимся з-завтра.

— Во сколько?

— М-мы с Эдди б-будем з-здесь в пол-д-девятого…

— Если только мы с мамой не пойдем в больницу, — вздохнул Эдди.

— Я принесу доски, — предложил Бен. — Их много у старика в соседнем доме. Я прихвачу несколько.

— Еды тоже прихвати, — посоветовал Эдди. — Что-нибудь легкое, типа сэндвичей.

— Окэй.

— У т-тебя есть ружье?

— Духовушка; мама подарила на Рождество, но она с ума сойдет, если увидит, что я ушел с ней.

— П-принеси, — попросил Билл. — М-может, постреляем.

— Хорошо, — улыбнулся Бен. — Ну ладно, ребята, мне пора бежать.

— Нам т-тоже.

Из Барренс они выходили вместе; Бен помог Биллу вытащить «Сильвера» из-под моста. Эдди брел чуть поодаль, подкашливая и с неудовольствием осматривая рубаху со следами засохшей крови.

Билл попрощался и нажал на педали, одновременно издав традиционный боевой клич во всю мощь легких.

— Экая громадина,  — подумал Бен вслух.

— Вот именно, — откликнулся Эдди. Впрыснув дозу из аспиратора, он задышал ровнее. — Билл часто берет меня с собой. И несется с такой скоростью — просто не успеваешь испугаться. Он нормальный парень. — Последняя реплика никак не вязалась с посмурневшим выражением; лишь глаза выдавали преклонение перед Биллом. — Разве ты не знаешь, что случилось с его братом?

— Нет, а что?

— Убили прошлой осенью. Какая-то сволочь. Оторвали руку точно крыло у мухи.

— Боже праведный! 

— Билл тогда меньше заикался. Теперь это заметнее. Ты видел?

— Ну… да.

— Но голова у него светлая  — ты понял, да?

— Да.

— И ты, если хочешь подружиться с Биллом, никогда не заговаривай с ним о его брате. И не задавай вопросов, а то он просто замкнется в себе.

— Конечно не буду, — пообещал Бен. Он уже припомнил какие-то смутные слухи, связанные с убийством мальчика прошлой осенью, и спрашивал себя, имела ли в виду его мать это убийство или только последовавшие. — Это ведь произошло, когда было наводнение?

— Да.

Мальчики дошли до угла Канзас и Джексон, где их дороги расходились. Детвора помельче играла в салочки и в мяч. Мальчишка в широких синих шортах и енотовой шапочке важно прошагал мимо Бена и Эдди; хвост свешивался ему на глаза. Он крутил обруч и выкрикивал: «А ну, кто хочет покрутить хула-хуп?»

Они проводили парнишку взглядами, и Эдди заметил, что ему пора закругляться.

— Подожди-ка, — задержал его Бен. — У меня появилась идея, как ты можешь избежать приемного покоя.

— Ну-ка, ну-ка, — с сомнением и надеждой подхватил Эдди.

— У тебя есть никель?

— Нет, только дайм. А что?

Бен разглядывал засохшую кровь на рубашке Эдди.

— Зайди в лавку и купи молочную шоколадку. Половинкой испачкаешь рубашку; тебе хватит. А матери скажешь, что просто неосторожно ел шоколад.

Эдди засиял. После смерти отца зрение матери ухудшилось, но она то ли из тщеславия, то ли оттого, что не водила машину, отказывалась от очков. А засохшая кровь и молочный шоколад выглядят приблизительно одинаково. Может быть…

— Это должно сработать, — произнес он, довольный.

— Только не говори ей, что это я тебе подсказал, в случае чего…

— Договорились. До скорого, аллигатор.

— Окэй.

— Не так, — настаивал Эдди. — Ты должен отвечать: «Пока, крокодил!»

— О! Пока, крокодил.

— Порядок. — Эдди заулыбался.

— Знаешь что? — заявил Бен. — Вы отличные ребята.

Эдди покраснел и занервничал.

— Да ладно тебе, это все Билл, — выдавил он и исчез.

Бен проводил его взглядом до угла Джексон-стрит и повернул к дому. В трех кварталах от него на автобусной остановке маячили три слишком хорошо знакомые фигуры. Ему чертовски повезло: они не смотрели в его сторону. С бьющимся сердцем Бен отступил за угол. Через пять минут подошел автобус «Дерри — Ньюпорт — Хейвен». Когда он отъехал, Бауэрса с Белчем и Виктором на остановке не было.

Дождавшись, пока автобус скроется за поворотом, Бен побрел домой…

8

Вернувшись домой, Билл Денборо встретил холод отчуждения. Это было, к сожалению, не впервые…

Отец с матерью смотрели в гостиной телевизор, почти не разговаривая между собой и сидя на разных концах кушетки. Было время, когда дверь в комнату распахивалась настежь, и голоса и смех порой перекрывали звук телевизора. «Заткнись, Джорджи!» — рычал Билл. «А ты не жри всю кукурузу! — огрызался Джордж. — Ма, скажи Биллу, чтоб он оставил мне». «Билл, дай ему кукурузы, Джордж, не зови меня «ма», так зовут овец…» Или его отец рассказывал анекдот, и все, включая маму, смеялись; даже Джордж, не понимавший смысла, смеялся вместе со всеми.

Тогда отец с матерью сидели также на разных концах, но между ними помещались братья. Билл еще предпринимал робкие попытки садиться между родителями после смерти Джорджа. Но все оказывалось напрасным: их было не разморозить. И он понуро уходил, чтобы этот холод не проник в него и не захватил все его существо.

— Х-хотите п-послушать с-свежий школьный анекдот? — попытался он однажды отвлечь их. Это было несколько месяцев назад.

Молчание. По телевизору убийца умолял брата-священника отпустить ему грехи.

Отец Билла оторвался от журнала и непонимающе посмотрел на Билла, вскоре вновь уткнувшись в журнал. На обложке мальчик увидел фото охотника, валявшегося в сугробе и с ужасом наблюдавшего за рычащим белым медведем. «Потрепанный Убийцей из Белой Пустыни», — так называлась статья. Биллу пришло в голову: «Я знаю, где это. Белая Пустыня — пространство на кушетке между отцом и матерью». 

Мать тогда вовсе не отреагировала на его появление.

— О том, сколько народу нужно, чтобы з-завернуть ш-шуруп, — гнул свое Билл. На лбу выступили капельки пота; так бывало и в школе, когда его вызывали отвечать, и на лицах учителей читалось плохо скрываемое нетерпение. Голос — собственный — казался Биллу слишком громким. Эхо произносимых слов отдавалось в голове.

— Н-ну, вы з-знаете с-сколько?

— Один — чтобы держать шуруп, и еще четыре — поворачивать дом, — механически ответил Зак Денборо, листая журнал.

— Что ты сказал, дорогой? — спросила мать.

Билл уселся в холодном поту. Ему и было холодно, потому что он остался единственной  книжкой на полке; Джорджи тоже был рядом, но незримо; его нельзя было ущипнуть или поделиться с ним кукурузой. Джорджи был бестелесен. Его однорукий призрак оказывался бледным и молчаливым; он вверг в прострацию родителей; именно этот Джорджи и был реальным убийцей из «Белой Пустыни». И Билл убегал от этого холода, напускаемого невидимым братом, в свою комнату, падал навзничь на кровать и рыдал в подушку.

Комната Джорджи не изменилась со дня его смерти. Зак Денборо упаковал игрушки ребенка в коробку; Билл предполагал, что это предназначено для «Армии Спасения». Шарон Денборо увидела его, несущего коробку, и ее руки как две белых птицы взметнулись вверх, зарывшись в волосы. Билл, увидев ее истерическое выражение лица, привалился к стене; ноги не слушались его. Мать походила на сумасшедшую Эльзу Ланчестер в «Невесте Франкенштейна». 

— Не СМЕЙ брать его игрушки!  — возопила она.

Зак вздрогнул и, круто развернувшись, понес коробку обратно в комнату, не произнеся ни слова. Он даже расставил все по своим местам. Билл увидел склонившегося над кроватью отца (мать регулярно перестилала постель Джорджа, правда, раз в неделю вместо двух); голова Зака уткнулась в сильные руки. Вид плачущего отца привел Билла в еще большее смятение. Ему пришло в голову, что несчастьям не будет конца, пока все не рухнет.

— П-п-папа…

— Уйди, Билл, — глухим сдавленным голосом произнес отец. Спина его сотрясалась от рыданий. Билл не осмеливался подойти ближе. — Уйди, оставь меня.

Билл повернулся и на цыпочках стал подниматься, прислушиваясь к тонкому и беспомощному голосу матери, бившейся в истерике на кухне. «Как они отдалились от меня!»  — Эту мысль Билл прогнать не смог…

9

Вечером первого дня летних каникул Билл на деревянных ногах и с бешено колотящимся сердцем зашел в комнату Джорджа. Он здесь бывал часто и подолгу, но не потому, что ему нравилось; притягивало незримое присутствие брата. Войдя, Билл с трудом отделался от ощущения, что вдруг откроется дверь шкафа, и среди рубашек и брюк, висящих на своих местах, появится Джорджи в желтом дождевике и без одной руки. Глаза у него будут навыкате и незрячими, как у зомби. Он выйдет из шкафа, и звук шаркающих галош направится через комнату к кровати, на которой сидит Билл… Дохнуло мертвящим холодом.

Билл сидел на постели, переводя взгляд с репродукций на стенах на модели с письменного стола Джорджи, не в силах подняться — из боязни, что его «хватит кондрашка». Но что-то необходимо было сделать, как-то нейтрализовать призрак Джорджа. Нельзя, чтобы смерть Джорджа так влияла на живых. И дело вовсе не в том, чтобы забыть о Джордже, а просто найти способ переступить  через этот кошмар. Он понимал, что родителям это не удалось, и для себя эту задачу придется решать в одиночку. 

Хотя приходил он в комнату, конечно же, не ради себя — ради Джорджа. Он любил брата, и вдвоем им было совсем неплохо. О, как они играли в индейцев. Билл подарил Джорджу лассо, и младший брат, оседлав старшего, погонял его вниз по лестнице к кухне, где они поедали… кажется, остатки лимонного пирога. Когда же это было? Теперь Джорджа нет, а этот оборотень… просто кошмар.

Да, порой он избегал Джорджа. Не слышал его голоса — намеренно, не замечал — не старался заметить — его пристального взгляда, нацеленного на старшего брата в надежде, что тот решит любую проблему… И что еще странно: порой Биллу казалось, что он убеждает сам себя в любви к брату — из боязни призрака брата, прячущегося в шкафу или под кроватью. Пытаясь примирить две столь далеких друг от друга эмоции — любви и страха, — Билл верил, что найдет нужное решение.

Этим он не делился ни с кем: такого рода мысли, на его взгляд, были непоследовательными и бессвязными. И все же связь между ними была; это Билл чувствовал сердцем.

Он просматривал то, чем при жизни пользовался Джорджи: книжки, иногда игрушки.

Альбом с фотографиями он не брал с декабря.

Теперь же, после встречи с Беном Хэнскомом, Билл открыл шкаф (откуда опять вылез призрак в окровавленном дождевике, с намерением схватить Билла за руку) и достал альбом с верхней полки.

МОИ ФОТОГРАФИИ: тиснение золотом на обложке. Ниже, на полоске бумаги (слегка пожелтевшей), приклеенной «скотчем», тщательно выписанное: ДЖОРДЖ ЭЛМЕР ДЕНБОРО, 6 ЛЕТ. Билл с участившимся сердцебиением отнес альбом на кровать Джорджа. Трудно было бы объяснить причину, по которой он вновь взял альбом. Особенно после того, что произошло в декабре…

«Только взглянуть, и все. Только убедиться в том, что тогда тебе причудилось. Что была лишь игра твоего воображения…» 

Да, наверно, в этом все дело.

Но Билл подозревал, что именно в альбоме зарыта собака. Эта безумная мысль держала его в постоянном напряжении. О том, что он видел или считал, что видел…

Он открыл альбом, заполненный фотографиями, подаренными Джорджу родителями, тетями и дядями. Джорджа не заботило, что было на этих фото, — лишь сам факт, что они были. Когда ему не удавалось очередное вымогательство, он не слишком печалился, перебирая старые фото, медленно перелистывал страницы, вглядываясь в черно-белый «кодак». Здесь была их мать, молодая и ослепительно красивая; отец в восемнадцатилетнем возрасте, в компании двух столь же молодых парней, снятых верхом на убитом олене; дядя Хойт — на камне, с пойманной щукой; тетя Фортуна, заснятая на сельскохозяйственной выставке в Дерри с корзиной помидоров; старинный «бьюик», церковь, дом, дорога из ниоткуда в никуда… Все эти фото, подаренные неизвестно кем, по неясным причинам хранились в альбоме покойного брата.

Билл отметил самого себя в возрасте трех лет — в больнице с повязкой на голове, спускавшейся к нижней челюсти. Это когда его зацепило автомобилем на Сентер-стрит. Билл мало что помнил о времени, проведенном в больнице, — разве что взбитые сливки и ужасные головные боли в течение трех дней…

А вот все их семейство на газоне у дома: Билл держит за руку мать, а Джорджи, совсем малыш, спит у отца на руках…

Альбом не кончался на этом, но остальные листы пустовали, последней была школьная фотография Джорджа за октябрь прошлого года — за десять дней до его гибели. На Джордже — рубашка с вырезом; вьющиеся волосы прилизаны; Джорджи улыбается, обнаруживая отсутствие двух молочных зубов, на месте которых уже ничто не вырастет («разве что после смерти»,  — подумал Билл, внутренне содрогнувшись).

Некоторое время он в упор смотрел на фото и уже хотел закрывать альбом, когда повторилась декабрьская ситуация…

Глаза Джорджа вдруг ожили. Они поймали глаза Билла. Натянутая улыбка на фото превратилась в кошмарную гримасу. Правый глаз подмигнул: «Скоро свидимся, Билл. В моем шкафу. Может быть, этой ночью». 

Билл отбросил альбом. Руки зажали рот, готовый исторгнуть крик ужаса.

Альбом, ударившись о стену, упал на пол и раскрылся. Страницы переворачивались сами собой, будто их перелистывала чья-то невидимая рука. Вновь открылась фотография на той ужасной странице — фото «одноклассников выпуска 1957/58».

С фото потекла струйка крови.

Билл примерз к месту, язык прилип к гортани, волосы встали дыбом, по коже побежали мурашки. Вместо крика из горла вырвалось лишь нечленораздельное мычание.

Струйка крови пересекла альбом и начала растекаться по полу.

Обретя способность двигаться, Билл в мгновение ока выбежал из комнаты, хлопнув дверью…

Глава 6

ОДИН ИЗ ПРОПАВШИХ:

ЛЕТО 1958

1

Их не находили. Или так: находили не всех. И высказывались догадки, строились гипотезы, ползли слухи…

2

Из «Дерри Ньюс»  за 21 июня 1958 (стр. 1):

ВЫЗЫВАЕТ ТРЕВОГУ ИСЧЕЗНОВЕНИЕ МАЛЬЧИКА

Эдвард Л. Коркоран, проживающий по адресу: Чартер-стрит, 73, Дерри, был объявлен пропавшим по заявлению матери, Моники Маклин, и отчима, Ричарда П. Маклина. Мальчику 10 лет. Его исчезновение вызвало в городе волну слухов о появлении в Дерри детоубийцы.

Миссис Маклин утверждает, что мальчик не появился дома 19 июня — в последний день школьных занятий перед летними каникулами.

На вопрос, почему в течение двадцати четырех часов они не заявили об этом, мистер и миссис Маклин отказались ответить. Шеф полиции Ричард Бортон на просьбу прокомментировать случившееся также ответил отказом. Однако из достоверных источников стало известно, что мальчик Коркоранов был в натянутых отношениях с отчимом и иногда проводил ночи вне дома. Бытует мнение, что определенную роль в том, что мальчик не пришел домой после школы, сыграли его оценки за учебный год. Заведующий учебной частью средней школы Дерри Гарольд Меткалф отказался прокомментировать успеваемость Коркорана, заметив лишь, что его оценки были далеки от отличных.

«Считаю, что исчезновение мальчика не должно вызвать серьезных опасений, — заявил шеф полиции Бортон прошедшим вечером. — Реакцию общественности легко понять, но следует подчеркнуть, что число исчезновений за год в Дерри колеблется от 30 до 50. И большинство исчезающих возвращаются живыми и здоровыми в течение недели. Даст Бог — вернется и Эдди Коркоран».

Бортон вновь подчеркнул, что не считает убийства Джорджа Денборо, Бетти Рипсом, Шерил Ламоника, Мэтью Клеменса, Вероники Гроган делом рук одного убийцы. «Это совершенно разные преступления», — заявил Бортон, не вдаваясь в подробности. Он добавил, что местная полиция в тесном сотрудничестве с прокуратурой штата изучает вещественные доказательства. На телефонный запрос о важности собранных улик Бортон ответил, что они «представляют исключительный интерес». Вопрос о возможной поимке преступника или преступной группы Бортон отказался прокомментировать.

Из «Дерри Ньюс»  за 22 июня 1958 (стр. 1):

СУД НАСТАИВАЕТ НА ЭКСГУМАЦИИ

В свете новой информации по делу об исчезновении Эдварда Коркорана судья окружного суда Дерри Эрхард К. Моултон распорядился об эксгумации тела младшего брата пропавшего мальчика — Дорси Коркорана.

Дорси, также проживавший по адресу Чартер-стрит, 73, с матерью и отчимом, умер в результате несчастного случая в мае 1957. Мальчик был доставлен в городскую больницу с многочисленными травмами, включая перелом основания черепа. Допросу был подвергнут его отчим, Ричард П. Маклин. Он утверждал, что Дорси Коркоран неожиданно свалился с крыши гаража. Мальчик умер через 3 дня, так и не придя в сознание.

Полиция продолжает поиски 10-летнего Эдварда Коркорана, пропавшего в прошлую среду. На вопрос, не подозреваются ли мистер или миссис Маклин в связи со смертью младшего и исчезновением старшего брата, шеф полиции Бортон отказался отвечать.

Из «Дерри Ньюс»  за 24 июня 1958 (стр. 1):

МАКЛИН ЗАДЕРЖАН ПО ПОДОЗРЕНИЮ В УБИЙСТВЕ

Шеф Полицейского управления Дерри Ричард Бортон сделал специальное заявление для прессы, суть которого сводится к следующему: отчим пропавшего Эдди Коркорана Ричард П. Маклин задержан по подозрению в убийстве приемного сына Дорси Коркорана — брата Эдди. До сих пор считалось, что смерть Дорси — результат несчастного случая.

«Заключение судмедэксперта, — заявил Бортон, — свидетельствует о факте многочисленных следов побоев». Несколько дней назад газета упоминала о показаниях Ричарда П. Маклина по поводу «несчастного случая», где он настаивал на том, что мальчик упал с крыши гаража. Медицинский эксперт графства указал в заключении, что мальчик был «сильно избит тупым предметом». На вопрос, что это за предмет, Бортон сделал предположение, что это «мог быть молоток». Далее в заключении указывается, что «характер повреждений, особенно черепа, не соответствует характеру повреждений, получаемых в результате падения». Дорси Коркоран был избит до полусмерти и брошен умирать в приемном покое городской больницы.

На вопрос, почему в свидетельстве о смерти не было указано истинных причин, Бортон заявил: «Производившие медицинское освидетельствование будут повторно допрошены на суде мистера Маклина».

Корреспондент газеты поинтересовался, каким образом новые факты могут отразиться на недавнем деле об исчезновении Эдди Коркорана по заявлению мистера и миссис Маклин. Шеф полиции Бортон ответил: «Я полагаю, что это дело значительно серьезнее, чем казалось вначале».

Из «Дерри Ньюс»  за 25 июня 1958 (стр. 2):

ПРЕПОДАВАТЕЛЬ УТВЕРЖДАЕТ, ЧТО ЭДВАРД КОРКОРАН «НЕРЕДКО ПРИХОДИЛ В ШКОЛУ СО СЛЕДАМИ ПОБОЕВ»

Генриетта Дьюмонт, учительница пятого класса средней школы Дерри на Джексон-стрит, заявила, что Эдвард Коркоран, теперь уже в течение недели числящийся пропавшим без вести, часто приходил на занятия со следами побоев. Миссис Дьюмонт, ведущая пятые классы с послевоенного периода, заявила: «Мальчик Коркоранов три недели назад пришел в школу с заплывшими глазами. Когда я поинтересовалась, что произошло, он объяснил, что отец «проучил его» за несъеденный ужин».

На вопрос, почему она своевременно не заявила об очевидном факте избиения ребенка, миссис Дьюмонт отвечала: «Это далеко не первый случай подобного рода в моей практике. В первые послевоенные годы у меня учился мальчик, родители которого считали побои методом воспитания; я пыталась этому воспрепятствовать. Тогда заведующая — в те дни Гвендолин Рейберн — предложила мне не вмешиваться, объяснив это тем, что когда учителя оказываются вовлеченными в дело о жестоком обращении с учениками, вопрос рассматривается в управлении школами. Она посоветовала мне забыть об этом, если я не хочу испортить свой послужной список. Я поинтересовалась, будет ли такого рода взыскание фигурировать в послужном списке. Заведующая сказала, что о взыскании в послужном списке не будет идти речь — я просто получу уведомление об увольнении».

На вопрос, изменилось ли что-нибудь в школьной системе Дерри к настоящему моменту, миссис Дьюмонт ответила: «А разве это неясно в свете нынешней ситуации? Могу добавить, что я не стала бы ничего говорить для прессы, если бы не уходила в конце учебного года на пенсию». «Когда это произошло, — продолжала учительница, — я каждую ночь молила Бога, чтобы Эдди Коркорану надоело сносить побои от отчима и он убежал. Теперь я молю Бога, чтобы мальчик прочел в газете или услышал в новостях, что Маклин взят под стражу, и вернулся».

На наш телефонный запрос по поводу заявления миссис Дьюмонт Моника Маклин горячо отрицала факт избиения: «Рик никогда не бил ни Дорси, ни Эдди, — утверждала она. — Я говорю вам чистую правду и буду настаивать на этом в день Страшного Суда».

Из «Дерри Ньюс»  за 28 июня 1958 (стр. 2):

«ПАПА ПОБИЛ МЕНЯ ЗА ТО, ЧТО Я «ПЛОХОЙ», СКАЗАЛ ПЕРЕД СМЕРТЬЮ МАЛЫШ ВОСПИТАТЕЛЮ ДЕТСКОГО САДА

Воспитатель местного детского сада, не пожелавший называть своего имени, рассказал вчера репортеру «Ньюс» , что однажды — менее чем за неделю до несчастного случая — Дорси Коркоран пришел в детский сад с сильным ушибом трех пальцев правой руки. «Ему было так больно, что он не смог справиться с книжкой-раскраской, — рассказывал воспитатель. — Пальцы его распухли как сардельки. Когда я спросил у Дорси, что случилось, малыш сказал, что отец (отчим Ричард П. Маклин) сделал ему больно, потому что он прошел по полу, который только что вымыла мама. «Папа сказал, что я плохой и надо поучить меня». Мне было больно смотреть на его бедные распухшие пальчики. Он хотел заниматься раскраской вместе с другими детьми. Я дал ему детский аспирин и позволил раскрашивать в то время, как другие слушали сказку. Он очень любил раскрашивать, и я счастлив, что сумел доставить ему в тот день маленькую радость… Когда это случилось, я и подумать не смел, что это вовсе не несчастный случай. Мне приходило в голову, что мальчик упал из-за сильного ушиба руки. До сих пор я не могу поверить, что взрослый человек мог сотворить подобное с малышом. Клянусь Богом — это чистая правда».

Старший брат Дорси — десятилетний Эдвард — до сих пор не найден. Заключенный в городскую тюрьму Ричард Маклин продолжает отрицать свою причастность как к смерти младшего сына, так и к исчезновению старшего.

Из «Дерри Ньюс»  за 30 июня 1958 (стр. 5):

МАКЛИН ДОПРАШИВАЕТСЯ ПО ДЕЛУ ОБ УБИЙСТВАХ ГРОГАН И КЛЕМЕНСА

Из достоверных источников стало известно, что у Маклина безусловное алиби.

Из «Дерри Ньюс»  за 6 июля 1958 (стр. 1):

БОРТОН ЗАЯВЛЯЕТ: МАКЛИНУ ПРЕДЪЯВЛЕНО ОБВИНЕНИЕ В УБИЙСТВЕ ПРИЕМНОГО СЫНА ДОРСИ

Эдвард Коркоран все еще не найден.

Из «Дерри Ньюс»  за 24 июля 1958 (стр. 1):

РЫДАЮЩИЙ ОТЧИМ СОЗНАЕТСЯ В УБИЙСТВЕ ПРИЕМНОГО СЫНА МОЛОТКОМ

Драматически развивались события в окружном суде при слушании дела об убийстве Ричардом Маклином приемного сына Дорси Коркорана. При перекрестном допросе с участием прокурора графства Брэдли Уитсуна Маклин потерял самообладание и сознался, что избил четырехлетнего мальчика до смерти тяжелым молотком, который, перед тем, как отнести мальчика в приемный покой городской больницы, спрятал в дальнем конце огорода.

Суд был ошеломлен признанием плачущего Маклина, что он частенько избивал обоих приемных сыновей «по случаю, для их же блага».

— Я не знаю, что на меня нашло. Я увидел, что он снова забрался на крышу, взял молоток и стал бить его. Но я не хотел убивать его, перед Богом свидетельствую — не хотел.

— Что мальчик говорил вам? — спросил Уитсун.

— Он говорил: «Не надо, папа, прости, я люблю тебя», — отвечал Маклин.

— И вы перестали?

— Да, — сказал Маклин и разрыдался. После его слов судья Эрхард Моултон объявил перерыв.

Из «Дерри Ньюс»  за 18 сентября 1958 (стр. 16):

ГДЕ ЭДВАРД КОРКОРАН?

Отчим Эдди, приговоренный к 10-летнему заключению и отбыванию наказания за убийство четырехлетнего приемного сына Дорси в тюрьме Шоушэнк, продолжает отрицать свою причастность к исчезновению мальчика. Моника Маклин, возбудившая дело о разводе с Ричардом П. Маклином, заявила, что «ее в-скором-времени-экс-муж лжет».

Где же истина?

— Я, со своей стороны, так не считаю, — заявил отец Эшли О’Брайен, обслуживающий в Шоушэнке заключенных-католиков. (Вскоре после заключения Маклин стал обращаться к нему за наставлениями, и отец О’Брайен проводил в его камере многие часы.) — Он искренне сожалеет о случившемся, — продолжал отец О’Брайен, заметив, что когда он спросил Маклина, почему тот решил обратиться к католической вере, Маклин ответил: «Я слышал, они совершают истинное покаяние, а мне необходимо во многом покаяться, прежде чем я предстану перед Всевышним». — Он отдает отчет в том, что он сделал младшему мальчику, но если что-то и допустил по отношению к старшему, то не помнит. Он верит, что чист по отношению к Эдварду.

Вопрос, насколько чисты руки Маклина в отношении старшего приемного сына Эдди, продолжает тревожить умы жителей города. Одно ясно: Маклин не имеет отношения к более ранним фактам убийств детей в Дерри. По первым трем убийствам у него неоспоримое алиби, во время последовавших семи Маклин уже был заключенным: в июне, июле, августе.

Все десять убийств остаются нераскрытыми.

В специальном интервью для «Ньюс»  на прошлой неделе Маклин вновь подтвердил, что ему ничего не известно о судьбе Эдварда Коркорана. «Я бил их обоих, — с болью говорил он, едва сдерживая рыдания. — Я любил их, но частенько накладывал руку. Не знаю, почему я делал это и как Моника позволяла мне такое, как не знаю, почему она покрывала меня после смерти Дорси. Я полагаю, что убить Эдди для меня было бы столь же легко, как и Дорси, но клянусь всеми святыми, что я не делал этого, хотя в это и трудно поверить. Я до сих пор думаю, что мальчик сбежал. Если так, я буду молить Господа, чтобы охранил его».

На вопрос, не страдает ли он амнезией — он мог убить Эдварда и потом вычеркнуть это из памяти, — Маклин отвечал: «У меня не было провалов в памяти. Я слишком хорошо осознаю, что совершил. Я вручил свою жизнь Господу и остаток ее проведу в покаянии».

Из «Дерри Ньюс»  за 27 января 1960 (стр. 1):

БОРТОН ЗАЯВЛЯЕТ: ОБНАРУЖЕННОЕ ТЕЛО НЕ МОЖЕТ ПРИНАДЛЕЖАТЬ КОРКОРАНУ

Шеф полицейского управления Дерри Ричард Бортон на утренней беседе с журналистами заявил, что найденный недавно полуразложившийся труп мальчика, похожего по телосложению на пропавшего Эдди Коркорана, не может принадлежать последнему из-за разницы в возрасте. Труп мальчика был найден в Эйнсфорде, Массачусетс, наполовину засыпанный гравием. Полицейские службы Мэна и Массачусетса, снабженные соответствующей ориентировкой, предположили, что тело может принадлежать пропавшему Эдди Коркорану.

Однако исследование зубов жертвы показало, что возраст покойного не совпадает с возрастом Коркорана. Таким образом, Эдди Коркоран разыскивается уже в течение девятнадцати месяцев.

Из «Портленд Пресс-Хералд»  за 19 июля 1967 (стр. 3):

УБИЙЦА СОВЕРШАЕТ АКТ СУИЦИДА В ФАЛМУТЕ

Ричард П. Маклин, осужденный 9 лет назад за убийство своего четырехлетнего пасынка, был найден мертвым в своей комнате в Фалмуте вчера после полудня. Освобожденный условно-досрочно из Шоушэнкской тюрьмы, он жил и работал в Фалмуте с 1964 года вплоть до этого неожиданного самоубийства.

«Предсмертная записка покойного свидетельствует о серьезном нервном потрясении», — заявил заместитель начальника полицейского управления Фалмута Брэндон К. Рош. Он отказался оглашать содержание записки, но из достоверных источников в управлении известно, что она состояла всего из двух фраз: «Прошлой ночью я видел Эдди. Он мертв».

Под «Эдди», вероятно, подразумевался его старший пасынок, брат мальчика, за убийство которого Маклин был осужден в 1958. Исчезновение Эдди Коркорана в немалой мере способствовало возбуждению процесса об убийстве Дорси Коркорана. Старший пасынок в течение 9 лет считается пропавшим без вести. В 1966 слушалось дело о признании Эдди Коркорана умершим, возбужденное его матерью с целью распоряжения его личными накоплениями. Сумма накоплений Эдварда Коркорана составляла 16 долларов…

3

Стало быть, Эдди Коркоран мертв.

Но он был мертв уже ночью 19 июня, и его отчим не имел к этому ни малейшего отношения. Он был мертв, когда Бен Хэнском со своей матерью смотрели вечернюю телепрограмму; когда мать Эдди Каспбрака щупала лоб сына, обнаруживая признаки ее излюбленной болезни — «ложной лихорадки»; когда отец Беверли Марш — джентльмен, который по крайней мере по педагогическим приемам был разительно схож с отчимом Эдди и Дорси Коркоранов, — задрав девочке юбку, лупил ее по заднице,  «выбивая это чертово кокетство»; когда Майк Хэнлон переругивался с другими учениками средней школы (один из которых станет через несколько лет отцом юного человеконенавистника по имени Джон «Уэбби» Гартон), проезжавшими в стареньком «додже» мимо него, пропалывавшего свой приусадебный участок на Уитчем-Род, недалеко от фермы — владения сумасшедшего отца Генри Бауэрса; когда Ричи Тозье, опасливо озираясь, разглядывал снимки полуодетых женщин и девушек в «Жемчужине»,  выуженной со дна нижнего ящика отцовского секретера с носками и нижним бельем — в качестве регулярного удовлетворения инстинктов пола; когда Билл Денборо отбрасывал с ужасом в сторону альбом с «ожившей» фотографией младшего брата.

И хотя никто из них не сможет этого вспомнить, в момент смерти Эдди Коркорана каждый из них безотчетно поднял голову… казалось, услышав далекий плач.

«Ньюс»  была совершенно права, ссылаясь на утверждение учителей, что табель Эдди является достаточной причиной избегать домашней «разборки» с отчимом. К тому же мать была на ножах с отчимом практически весь месяц. Когда разгоралась ссора, мать начинала с потока бессвязных обвинений, на которые отчим сначала отвечал невнятным ворчанием, потом предлагал заткнуться и наконец ревел как боров, наткнувшийся рылом на шипы. Правда, Эдди ни разу не видел, чтобы он бил мать; казалось, что он не осмеливается. А может быть, он просто берег свои лапищи для Эдди и Дорси. Теперь, когда Дорси не было в живых, Эдди доставалась двойная порция.

Склоки периодически повторялись. Чаще они вспыхивали к концу месяца — когда приходили счета. Пару раз по вызову соседа приходил полицейский, разряжая взрывоопасную ситуацию. Мать в таких случаях наставляла на копа палец, тесня его к дверям и советуя не лезть не в свое дело. Отчим отмалчивался; Эдди предполагал, что тот боится копов.

Эти ссоры серьезно расстраивали мальчика и давали пищу для размышлений. Если не думать об этом, перед глазами сразу появлялся мертвый Дорси. Эдди не знал и не очень жаждал знать подробности, но общее представление имел: Дорси оказался не там, где надо, и не вовремя. То есть — на крыше гаража под конец месяца. Эдди объяснили, что он упал с крыши. «Ему хоть говори, хоть кол на голове теши — все одно лазил», — брюзжал отчим. Мать избегала взгляда сына, но когда их глаза на секунду встретились, Эдди успел обратить внимание на привычно плеснувшийся в них огонек раздражения, от которого ему было так не по себе. Замолчав, отчим уткнулся тяжелым взглядом в кварту «Рейнгольда». Эдди отодвинулся на безопасную дистанцию; он знал: когда отчим ревет — значит, он не склонен драться, но если замолчал — жди беды.

Позавчера он запустил в Эдди табуреткой, когда мальчик рискнул переключить телепрограмму на другой канал, — просто схватил алюминиевый табурет, случайно попавшийся на глаза, размахнулся и бросил. Табурет угодил Эдди в спину, опрокинув его навзничь. Спина побаливала до сих пор, но мальчик чувствовал, что уж лучше спина, чем голова.

Как-то вечером без видимой причины отчим запустил в голову Эдди горсть вареной картошки. В сентябре прошлого года Эдди пришел из школы и бездумно хлопнул дверью. Ему не повезло: отчим в это время дремал. Выйдя из спальни, Маклин — небритый, всклокоченный и не вполне «просохший» после пивного уикэнда, — рявкнул: «А теперь, Эдди, я поучу тебя нормально закрывать эту чертову дверь». В лексиконе Ричарда Маклина «поучить» означало то же, что «выбить дурь». Что он затем и проделал с Эдди. У Эдди помутилось в голове, когда отчим вышвырнул его в переднюю как котенка. Не так давно мать прибила в передней два крючка пониже остальных — специально для Эдди и Дорси. Крючки впились Эдди в поясницу, и мальчик от боли потерял сознание. Придя в себя минут через десять, он услышал крики матери, намеревавшейся отвезти его в больницу.

— Ты не посмеешь меня задержать! — кричала она.

— И это после случая с Дорси? — осадил ее отчим. — В тюрьму захотела, дурища?

О больнице она больше не заикалась, лишь помогла Эдди добраться до своей комнаты, и мальчик улегся, мокрый от напряжения и боли. В течение следующих трех дней он вставал лишь однажды, когда родителей не было. Еле добравшись до кухни, охая от боли, Эдди налил себе виски из бутылки отчима. Несколько глотков притупили боль. Окончательно утихла она лишь на пятый день, но еще недели две мальчик мочился кровью.

Из гаража исчез молоток.

Что  это могло означать? Как  надо это понимать?

Обычный «крафтсмен» был на месте, исчез любимый молоток отчима — «скотти», к которому пасынкам было запрещено прикасаться. «Если кто-нибудь из вас тронет этого малыша, — предупредил их с Дорси отчим, только купив молоток, — я ваши уши изрежу в лапшу». Дорси робко поинтересовался, сколько он стоит. Отчим порекомендовал ему «не выступать», объяснив лишь, что этот молоток значительно тяжелее обычного.

Но это в прошлом.

Отметки Эдди оставляли желать лучшего, поскольку со времени повторного брака матери он частенько пропускал занятия. Но мальчик был неглуп и догадывался, куда мог деться «скотти». Отчим вполне мог разобраться при помощи молотка с Дорси, а потом закопать «скотти» в огороде или просто выбросить в канал. Такие случаи бывали в комиксах ужасов, хранившихся на верхней полке книжного шкафчика Эдди.

Он прогуливался вдоль канала, маслянисто поблескивавшего в бетонных берегах. Зеркальная водная гладь отражала луну. Эдди сел, отбивая тапочками неясный мотивчик. Последние шесть недель дождей не было, и уровень воды приходился футов на девять ниже его подошв. Однако если всмотреться, он не везде был одинаковым. Бетон непосредственно над водой казался темно-коричневым. Выше он отдавал в желтизну, а там, где были тапочки Эдди, смутно белел.

Кендаскейг бесшумно и лениво нес свои воды через бетонный свод, где сидел Эдди, к деревянному пешеходному мосту между Басси-парком и средней школой Дерри. Все дерево на мосту, включая перекрытия, было изрезано именами, телефонными номерами и различного рода сентенциями. Тут были и признания в любви, и пожелания «пососать» и «вздуть» в различных вариантах; были и предложения, просто не поддававшиеся толкованию. Над одним из них Эдди безуспешно бился всю весну: «СПАСЕМ РУССКИХ ЕВРЕЕВ! СОБИРАЙТЕ ЦЕННЫЕ ВЕЩИ!» Черт его знает, что это могло означать…

Эдди не ходил ночью через Киссинг-бридж: не было нужды гулять по набережной со стороны школы. Он подумал, что поспать можно и в парке, зарывшись в листья, но сидеть на берегу еще не наскучило. Он часто сидел на берегу, размышляя. Время от времени меж деревьев сновали люди, не замечавшие Эдди; он тоже не обращал на них внимания. Мальчик, конечно, слышал на школьном дворе сальные рассказы о педиках, бродивших по парку после захода солнца, но, поскольку ему это было неинтересно, слушал вполуха. В парке царило спокойствие; Эдди считал Басси-парк отличным местом для отдыха от домашних неурядиц. Ему доставляло удовольствие бывать здесь в разгар лета, когда невысокая вода в канале звонко цокала, ударяясь о бетон, и рассыпалась брызгами, затем вновь собиравшимися воедино. Ему нравилось здесь и в конце марта — начале апреля, когда вскрывшаяся река сгоняла последний лед. Он мог часами стоять (сидеть было холодно: мерз зад) у берега в поношенной штормовке, из которой вырос еще два года назад, засунув руки в карманы и игнорируя пробиравший его озноб. Река за две недели ледохода набирала несокрушимую мощь. Эдди завороженно наблюдал, как вскипают буруны под мостом, как бурлит поток, унося палки, ветки и прочий хлам. Не однажды возникала у мальчика мысль взять с собой как-нибудь на прогулку отчима и, когда он потеряет бдительность, дать ему хорошего пинка под зад. Чтоб присоединился к уносимому течением барахлу… Тот вскрикнет и упадет, взмахнув руками, и будет барахтаться среди бурунов, безуспешно пытаясь выбраться. А Эдди встанет вот здесь, у парапета, сложит руки рупором и крикнет ему: «ЭТО ТЕБЕ ЗА ДОРСИ, ПАДАЛЬ! КОГДА ТЫ СДОХНЕШЬ, РАССКАЖИ В АДУ, ЧТО ПОСЛЕДНИМ ТЫ СЛЫШАЛ МЕНЯ, И Я С ТОБОЙ ЗА ВСЕ РАССЧИТАЛСЯ!»  Конечно, это была всего лишь фантазия, рожденная долгими часами наблюдения за бегущим потоком, и…

Чья-то рука уцепилась Эдди за ногу.

Мальчик смотрел в сторону школы за каналом, безотчетно и сонно ухмыляясь, когда в очередной раз представил отчима, уносимого весенним половодьем навсегда из его жизни… Мягкая, но сильная хватка заставила его очнуться и вздрогнуть; он чуть было не потерял равновесие и не плюхнулся в канал.

«Это, наверно, один из педиков, о которых болтали ребята»,  — пронеслась идея, и Эдди посмотрел вниз. Рот мальчика раскрылся в беззвучном крике. Горячая струйка побежала вниз по ноге. Это был не педик.

Это был Дорси.

Его младший брат — в одежде, в которой его похоронили, — в синем блейзере и серых брючках. Только теперь на блейзере были грязные потеки, рубашка превратилась в бесформенную кучу грязно-желтых лохмотьев, а намокшие брюки липли к тонким как палки ногам. Голова Дорси безвольно болталась, будто специально вытолкнутая из туловища…

Дорси гримасничал.

— Эддииии…  — прокаркал покойный брат, как мертвец из могилы в комиксах. Дорси оскалился. Зубы желтовато поблескивали. Тело корчилось и извивалось в темноте.

— Эддииии… Я пришел к тебе повидаться, Эддииии… 

Эдди никак не мог обрести голос. Волна страха накатила на него; ему показалось, что он уплывает. Но это вовсе не сон; если он и вздремнул, то теперь-то точно проснулся. Рука на его тапочке белела как брюхо форели. Голые ноги брата шлепались о бетон. Одной пятки у Дорси не хватало…

— Иди ко мне, Эддиии… 

Крик застревал в горле: для него не хватало воздуха в легких. Выходило лишь странное негромкое блеяние. Эдди судорожно пытался выбраться из этого состояния: ему казалось, что рассудок уже мутнеет и через секунду-две он умрет от страха. Дорси вцепился в него мертвой хваткой. Ягодицы мальчика заскользили по камню к краю.

Все еще жалобно блея, он откинулся в последнем усилии назад, пытаясь зацепиться за бетон, но камень был мокрым, и рука скользила. Раздалось злобное шипение, и Эдди пришло в голову: «Это не Дорси. Не знаю, что это, что угодно — только не Дорси».  Мысль подстегнула мальчика, и он, нащупав наконец опору, поднялся и бросился прочь со всех ног; блеяние превратилось в короткие всхрипы.

Бледные руки призрака с мокрым шлепаньем скребли бетон парапета. Вода каплями стекала с мертвенно-бледного тела; бледность его усугублялась светом луны. Над краем показалось лицо Дорси. Запавшие глазницы тускло осветились. Мокрые волосы прилипли к черепу. Грязь стекала по щекам как размытая косметика.

Эдди задохнулся. Обретя дыхание, он вновь завопил. И побежал, все время оглядываясь через плечо, где же Дорси. Он и не заметил, как налетел на большой вяз.

Впечатление было такое, будто кто-то (например, отчим) взорвал рядом динамитную шашку. Из глаз посыпались искры; мальчик как подкошенный свалился к подножию дерева; с левого виска закапала кровь. Минуты полторы Эдди валялся без сознания, затем нашел в себе силы встать на ноги. Застонал, с трудом подняв левую руку: та отказывалась повиноваться, и Эдди почти не чувствовал ее. Правой рукой он ощупал голову и… оглядываясь, вспомнил, что врезался в дерево. Край парапета белел как кость в лунном освещении. Никакого призрака… если он вообще был. Эдди с огромным трудом развернулся. В Басси-парке было тихо. Все застыло как на черно-белом фото. Только плакучие ивы подрагивали тонкими ветками, и кроме этого тихого шороха — никаких сверхъестественных звуков.

Эдди побрел к выходу, пошатываясь и зорко вглядываясь во мрак. Плечо болезненно мозжило.

— Эддииии…  — донесся стон из деревьев, — ты не хочешь меня ви-и-и-деть, Эддиии?  — Руки и шею свело судорогой. Мальчик завертелся волчком, ноги его подогнулись, и он упал, не заметив ничего, кроме качающегося ивняка…

Вновь поднялся. Хотел побежать, но в плече стрельнуло, и он отказался от этого намерения. Сознание подсказывало, что необходимо избавиться от этого дикого кошмара; он подхлестывал сам себя, обзывая глупым мальчишкой, который испугался дурных снов. Что произошло-то? Да ничего, мало ли что может примерещиться. Однако сердце колотилось так часто, что отдельные удары сливались, и Эдди казалось, что оно не выдержит и разорвется от ужаса. Он по-прежнему не мог бежать и, выбравшись из ивняка, потрусил, прихрамывая.

Мальчик держал курс на фонарь при входе в парк. Хромая в его направлении, он думал: «Только ближе к свету, и все будет в порядке. Только выйти на свет, и все кончится. Яркий свет прогонит страх, надо только вырваться из темноты…» 

Что-то преследовало его по пятам.

Эдди слышал, как это что-то раздвинуло ивняк вслед за ним. Если он обернется, то увидит. Оно настигало. Слышалась шаркающая, хлюпающая походка… Но оборачиваться нельзя, нужно смотреть на свет фонаря, и все пройдет, надо идти на свет, он уже почти рядом…

Обернуться его заставил запах — непреодолимый смрад, будто вокруг него горы протухшей рыбы. Смрад разложения.

Его преследовал вовсе не Дорси; это было Существо из «Черной Лагуны». С узким морщинистым рылом. Зеленоватая слизь струилась по щекам из черных глазниц. Белые глаза колыхались как желе. Узловатые пальцы Существа оканчивались острыми как бритва когтями. Дышало оно с бульканьем, как из трубки акваланга. Заметив брошенный на него Эдди взгляд, Существо раздвинуло черно-зеленые губы в мертвенном оскале.

Оно поволоклось к мальчику, мокро хлюпая… До Эдди дошло: оно намеревалось утащить его в канал, унести в темноту и сырость подземного прохода. И там съесть.

Мальчик собирался с силами для решающего броска к фонарю; свет его был совсем близко, можно было даже различить мотыльков, прилипших к плафону. По улице проехал грузовик из второй колонны, водитель переключил передачу перед подъемом, и Эдди с тоской подумал, что он может пить кофе из бумажного стаканчика, слушать музыку из приемника, нимало не подозревая, что в паре сотен ярдов от него мальчик, которого в следующие двадцать секунд непременно убьют…

Вонь. Удушающий смрад исходил от Существа. Оно настигало. Оно было совсем близко.

На пути Эдди оказалась лавочка; ребята, играя, опрокинули ее, и сиденье выглядывало из травы дюйма на два, не более. Зеленое на зеленом, оно было почти незаметным, и Эдди напоролся на его край; боль пронзила его тело насквозь. Эдди рухнул в траву.

Подняв голову, он увидел, что Существо склонилось на ним, блестя белыми яйцами-глазами; со скул капала слизь, кадык жадно двигался вверх-вниз, кожа на щеках висела складками.

— Ах!..  — только и вырвалось у Эдди. — Аах!.. Аа… 

Он отползал, глубоко вонзая пальцы в дерн и отталкиваясь.

За секунду до того, как скрюченные и пропахшие рыбой пальцы Существа вцепились в горло мальчика, он успел подумать: «Это сон; так бывает. Нет здесь никого, и нет «Черной Лагуны», а если и есть, то где-нибудь в Южной Америке или в парке Эверглейдс во Флориде или где-нибудь еще. Это только сон, и я проснусь в своей постели, а может, на эстраде под листьями, или…» 

Но руки Существа уже сомкнулись на шее Эдди, оборвав его жалкие стоны. Оно перевернуло мальчика, оставив кровавые следы когтей. Эдди не нашел сил оторвать взгляд от мерцающих белых глаз. Он ощущал даже ткань между пальцами Существа, схватившими его горло как живые водоросли. Его широко раскрытые глаза заметили то ли плавник, то ли гребень, то ли что-то вроде ядовитого рога, увенчивавшего шишковатую голову. Пальцы продолжали сжимать горло, воздуха не хватало, закатившиеся глаза цеплялись за свет фонаря, ставший дымчато-зеленым от мембраны.

— Тебя… здесь… нет, — выдохнул Эдди, но серые облака все сгущались, и мальчик успел подумать напоследок, что это не сон, что Существо реально. Потом все поглотил мрак…

Но мозг продолжал жить и когда Существо погрузило когти-крючья в мякоть шеи, и когда жарко и безболезненно хлынула кровь из сонной артерии, вымазав морщинистую шкуру Существа (оно при этом довольно заурчало), агонизирующие пальцы Эдди наткнулись на застежку на спине Существа… и разжались лишь когда Существо со смачным, довольным хрюканьем оторвало голову от туловища.

Как только глаза Эдди с отражением обличья Существа стали стекленеть, Оно тут же видоизменилось…

4

Мучаясь от недосыпа и дурных сновидений, мальчик по имени Майкл Хэнлон в первый день школьных каникул встал задолго до рассвета. Заря только занималась, поднимаясь из густого, стелющегося тумана, обещавшего к 8 утра отличную летнюю погоду.

Однако это в перспективе. А пока мир был серым и сонным как кошка на ковре.

Мальчик натянул на себя вельветовые джинсы, майку и черные кроссовки, спустился вниз, проглотил миску пшенки (он не слишком жаловал ее, но что делать — получил в качестве приза), оседлал велосипед и покатил в центр, держась ближе к тротуару из-за тумана. Туман искажал очертания предметов, выставляя обыкновенные пожарные гидранты и стоп-сигналы мистическими объектами — странными и даже зловещими. Автомобили были слышны, но невидимы; туман создавал акустические иллюзии: совершенно невозможно определить, насколько далеко машина, пока она не оказывалась совсем рядом, возникая из молока как призрак с противотуманными фарами.

Майк повернул на Джексон-стрит в объезд центра, затем переехал Мейн-стрит по Палмер-лейн и без остановки проехал тот квартал, где позднее будет его местожительство. Майк даже не взглянул на дом — маленькое двухэтажное здание с гаражом и небольшим патио. Парнишку на велосипеде не волновало, будет ли он его владельцем или просто квартиросъемщиком; он даже не догадывался, что проведет в этом доме большую часть сознательной жизни.

Повернув вправо, он взял курс на Басси-парк — без особой цели, просто наслаждаясь тишиной раннего утра. Проехав через главный вход, он слез, поставил велосипед на подставку и побрел к каналу — ничем не гонимый, праздный. Чтобы он наяву руководствовался недавними сновидениями — этого с ним не приключалось; напротив, он совершенно не помнил своих снов — так быстро они сменяли друг друга, пока он не встал спозаранку, вспотевший, но дрожащий от утренней прохлады, с намерением быстренько позавтракать и прокатиться по спящему городу.

Запах тумана в Басси-парке был неприятен: сырой и просоленный. Но так бывало и раньше. В предутреннем тумане, висевшем над Дерри, часто пахло океаном, хотя он и был в 40 милях. Но в это утро он казался особенно густым и плотным. Навязчивым. И угрожающим.

Его внимание привлек какой-то предмет. Майк нагнулся и поднял перочинный ножик с двумя лезвиями и выцарапанными инициалами «Э. К.». Задумчиво поглядев на находку, мальчик опустил нож в карман. «Нашедший скачет, потерявший плачет».

Майк огляделся. Чуть поодаль от места находки валялась перевернутая скамья. Мальчик водрузил ее на место, воткнув железные ножки в соответствующие ямки, выкопанные то ли месяц, то ли год назад. За скамейкой трава была примята; отсюда к каналу по траве уходили два следа. Трава вернулась в прежнее положение, но следы все равно просматривались отчетливо.

Затем он увидел кровь.

(вспомни птицу вспомни птицу) 

Но ему вовсе не хотелось вспоминать о случае с птицей, и мальчик прогнал навязчивую мысль. «Дрались собаки. Сильная покусала слабую».  Может быть, но неубедительно. В сознание вернулась мысль о птице, которую он видел на развалинах бывших заводов Китченера и которую Стэн Урис не смог найти в определителе пернатых…

«Оставь, тебя это не касается…» 

Вместо того, что подсказывал здравый смысл, он пошел по следу. Пока шел — сочинил небольшую историю. Историю убийства. Очевидно, убитый был ребенком. Убит после комендантского часа. Детоубийцей. Но куда он дел тело? Ах да, конечно, подтащил к каналу и сбросил вниз. Как в фильмах Альфреда Хичкока[30]. 

Следы, по которым он шел, могли быть оставлены ботинками или тапочками убитого. Так предполагал мальчик.

Он вздрогнул и нерешительно оглянулся: уж слишком достоверной ему показалась собственная версия…

«…И сделал это тот самый монстр — как в комиксах, фильмах ужасов или…» 

(дурном сне) 

«в сказках и т.п.» 

История была Майку явно не по душе. Глупость какая-то. Он попытался отбросить это и не смог. Ну и ладно, пусть остается. Все равно это глупость. Такая же, как прогулка на велосипеде по сонному городу. Отец предложит ему сегодня убрать вокруг фермы. Надо вернуться и начать заранее, иначе разгар работы придется на пик жары. Да, надо возвращаться. Именно это и надо.

— Спорим, надо?  — спросил он сам себя вслух.

Но вместо того, чтобы вернуться и сесть на велосипед, покатить к дому и начать уборку, ноги сами понесли его по следу. Капель засохшей крови вокруг становилось все больше. Хотя и немного. Не так много, как на примятой траве у перевернутой скамьи.

До Майка доносилось ровное журчание воды в канале. Через секунду из тумана выплыл бетонный парапет.

Что-то еще валялось в траве. «Бог мой, сегодня поистине день находок!»  — воскликнул про себя мальчик с наигранной веселостью. Вскрикнула чайка, и Майк вздрогнул, опять вспомнив птицу, так напугавшую его в прошлом.

«Что бы там ни было в траве, — мне вовсе не хочется на это смотреть».  И эта мысль была, ох, какой верной, но Майк уже нагнулся, положив руки на колени… Лохмотья одежды с каплями крови.

Чайка опять закричала.

Майк оцепенело уставился на окровавленное тряпье и вспомнил в подробностях происшедшее с ним весной…

5

Ежегодно на стыке апреля и мая ферма Хэнлонов пробуждалась от зимней спячки.

Майк узнавал о приходе весны не по распускавшимся первым маминым крокусам на кухне, не по карканью ворон, приносимых детьми в школу, и даже не по открытию бейсбольного сезона «Вашингтон Сенаторс» (обычно проигрывавших с разгромным счетом), а по настойчивым просьбам отца помочь ему вытолкнуть их дряхлый грузовичок из гаража. Фасад грузовика представлял собой одну из ранних моделей «форда», но задний борт пикапа был собран из остатков двери курятника. Когда зима была не слишком холодной, им удавалось выпихнуть развалюху на проезжую часть и даже завести. Дверей в кабине не было; естественно, не было и ветровиков. Сиденье раньше было старым диваном, который Уилл Хэнлон стибрил с городской свалки. Зато ручка переключения передач весело поблескивала стеклянным набалдашником.

Они толкали грузовичок к дороге, каждый со своей стороны, и когда машина обретала подвижность, Уилл на ходу запрыгивал в нее, включал передачу и выжимал сцепление, сосредоточенно подбадривая кусок утиля: «Ну давай, родной, заводись уже!» Он отпускал сцепление, жал на акселератор, и старый «форд» начинал чихать, кашлять, плеваться, чадить, дергаться… и иногда заводился, работая вначале с перебоями… Но потом мотор вспоминал, что и он когда-то был молодым, ревел… и грузовик несся объездной дорогой к ферме Рулинов (прямая дорога была Уиллу заказана из-за сумасброда Батча — отца Генри Бауэрса; тот вполне мог прострелить Хэнлону голову из своего дробовика), затем летел в нужном направлении по параллельному проселку, громко фыркая двигателем без глушителя, подкидывая возбужденно-веселого Майка на неровном дорожном покрытии; они проезжали мимо матери, стоявшей в дверях кухни, вытирая полотенцем руки, с гримасой отвращения, которого вовсе не испытывала.

Однако далеко не каждый раз машина заводилась со стартера; тогда Майку приходилось ждать отца, возвращавшегося в гараж за заводной ручкой; вынося ее, он обычно бурчал что-то себе под нос. Майк был настолько уверен, что отец бормочет какие-то заклинания, что был до крайности удивлен, узнав истину. (Это случилось намного позже, в одно из несчитанных посещений больничной палаты, где лежал умирающий Уилл Хэнлон. Из его рассказа Майк уяснил, что это бормотанье себе под нос было связано с боязнью отца заводной ручки, которая однажды споро выскочила из паза и нанесла Уиллу предательский удар в челюсть.)

— Отскочи, Майки, — говорил Уилл, вставляя ручку в паз под радиатором. Когда двигатель все-таки заводился, Уилл торжественно заявлял, что на следующий год обязательно продаст «форд» и купит «шевроле». Но этот «следующий год» так и не наступал. И старый «форд»-гибрид по-прежнему стоял в своем стойле с ходовой частью, смазанной тавотом, и кузовом-курятником.

Когда грузовик был на ходу, Майк, сидящий на месте пассажира, любил принюхиваться к запахам разогретого масла и сизого выхлопа, овеваемый легким бризом через несуществующий ветровик. Он думал: «Вот и снова пришла весна. Наконец все проснулось».  Душа наполнялась немым восторгом, который, если бы ему удалось выйти наружу, вполне мог потрясти и без того хлипкую конструкцию кабины. Майк был влюблен буквально во все вокруг, но больше всего — в отца, сидевшего рядом, ухмылявшегося и покрикивавшего: «Держись, Майки! Сейчас старушка разбежится! Ох и погоняем птичек из травы!»

С шумом проносясь по дороге, «форд» выбрасывал из-под задних колес черную грязь и серые облака пыли, а Майк с отцом тряслись на старом диванном сиденье и хохотали как два дебила. Уилл правил через высокую траву заднего участка, оставляемую на укос, либо на запад (кукуруза и бобовые), либо на юг (картофель), либо на восток (горох, кабачки и тыква). Из травы действительно взлетали перепуганные ревом «форда» птицы… Однажды они вспугнули куропатку с красивым коричневым, как позднеосенний дуб, оперением; птица вспорхнула с шумом, даже перекрывшим рев грузовика.

Так Майк Хэнлон въезжал в весну.

Ежегодные работы начинались с уборки камней. Каждый день они выводили грузовик в поле и доверху загружали его камнями, сильно осложнявшими боронование. Бывало, что грузовик вяз в весенней распутице; тогда со стороны Уилла слышалось невнятное ворчанье… ругательства, как предполагал Майк. Некоторые слова и выражения были мальчику знакомы; другие, типа «сын шлюхи», озадачивали его. Он полез за толкованием в Библию, прослышав, что «шлюхой» была женщина, пришедшая из местечка под названием Вавилон. Тогда он вознамерился было переспросить отца, но грузовик увяз в грязи по самые рессоры; серьезность положения явственно просматривалась по количеству складок на лбу отца, и Майк решил оставить выяснение вопроса до лучших времен… Позже он-таки выяснил у Ричи Тозье, что «шлюха» — женщина, которой мужчины платят за половые отношения. «А что такое половые отношения?» — спросил Майк, но приятель вопрос проигнорировал…

Однажды Майк поинтересовался у отца, почему с каждой весной камней становится все больше.

Они стояли на очищенной территории перед заходом солнца в последний день уборки каменного урожая. Разбитая грязная колея — ее просто несерьезно было бы назвать «дорогой» — вела от окончания западного участка к пойме Кендаскейга. Именно там и была конечная точка ежегодного «уборочного» маршрута.

Окинув взглядом местность, которую раньше ему приходилось поднимать в одиночку, затем с помощью сына (кое-где под камнями обнаруживались полусгнившие остатки пней; их тоже приходилось выкорчевывать перед вспашкой), Уилл зажег сигарету и произнес: «Мой отец учил, что камни, мухи, сорняки и бедняки угодны Богу более прочих Его созданий, потому Он и сделал их в таком количестве».

— Но они будто возвращаются каждый год…

— Да, похоже, что так. Иначе это и не объяснить.

Откуда-то со стороны реки, из закатных сумерек крикнула гагара: садившееся солнце придавало Кендаскейгу оранжево-красный оттенок. Одинокий вскрик птицы вызвал гусиную кожу на усталых руках Майка.

— Я люблю тебя, папа, — неожиданно для самого себя произнес Майк; от нахлынувшего внезапно чувства даже слезы выступили на глазах.

— Я тебя тоже, Майки, — стиснул его Уилл в крепких объятиях. Фланель отцовской рубахи коснулась щеки Майка. — А не пора ли нам домой? Примем ванну перед ужином…

— Ага.

— Ага, — в тон сыну повторил Уилл, и оба рассмеялись, усталые, но довольные, с натруженными, но не перетрудившимися конечностями и с мозолями на ладонях, почти не дававшими о себе знать.

«Вот и весна,  — думал Майк вечером; его клонило в сон в то время, как мать с отцом смотрели в другой комнате передачу «Молодожены». — Вот и снова пришла весна, благодарение Богу».  — И уже засыпая, в полудреме, в его сознание ворвался крик гагары. Весна — пора горячая, но до чего же приятная…

Покончив с камнями, Уилл парковал «форд» в траве позади дома и выводил из сарая трактор. Приходило время бороновать; отец вел трактор, а Майк либо сидел позади, либо шел рядом. Затем бывал посев… наступал черед летних работ — рыхления… прополки… Мать подновляла Ларри, Моу и Керли — три их чучела, а Майк помогал отцу увенчивать их соломенные головы горшками с отколотым днищем. Они брали просмоленную дратву и перетягивали горшок крест-накрест через центр; любой ветерок заставлял горшок издавать отпугивавшие птиц звуки. И если пернатые обжоры очень скоро привыкали к внешнему виду безобидных чучел, то жалобное завывание горшков заставляло их отказываться от своих притязаний…

С июля начиналась уборка — сначала гороха и редиса, затем салата и картофеля, который ставили в мешках под навес; в августе вызревала пшеница и фасоль; их уборка приходилась на сентябрь. Потом подходила очередь тыквы; кое-где между ее рядами росла и картошка. Затем день укорачивался, начинались ветры, и Майк с отцом снимали горшки с чучел (иногда зимой они исчезали, и оказывалось, что к следующей весне надо делать новые). Уилл обращался за помощью к Норману Сэдлеру (глухому, как и его сын Муз, но сердечному человеку), и тот приносил на поле картофелеуборочную машину.

Три следующих недели были заняты уборкой картошки. В помощь семье Уилл нанимал 3-4 школьников за четверть барреля каждого[31]. «Форд» совершал неторопливые челночные рейсы с южного поля на низшей передаче, с опущенным бортом и кузовом, заполненным бочками, маркированными именами сборщиков. В конце дня Уилл доставал потрепанный бумажник и с каждым расплачивался. Он платил и Майку, и своей жене; эти деньги считались их полноправной собственностью, и Уилл Хэнлон никогда не интересовался, на что они тратятся. В пятилетнем возрасте Майк работал из 5%: Уилл считал парня достаточно взрослым для прополки и различения будущего урожая от сорняков. С каждым годом процент увеличивался на единицу, и на День Благодарения Уилл подсчитывал прибыль от фермы и долю Майка… но этих денег мальчик никогда не видел. Вне зависимости от обстоятельств их не трогали: деньги откладывались на колледж.

Наконец наступал день, когда Норман Сэдлер водворял картофелекопалку на место; погода становилась серой и холодной; даже тыквы в сарае подбивал морозец. Майк стоял в дверях с замерзшим носом и грел холодные грязные руки в карманах, пока отец загонял на привычное место трактор и грузовик. Мальчик размышлял: «Теперь мы подготовились к зимней спячке. Весна… растаяла. Лето… промелькнуло. Уборка… закончилась».  И оставался лишь конец осени — деревья с опавшей листвой, мерзлая почва и тонкий слой инея на берегах Кендаскейга. А на участках вороны садились на Моу, Керли и Ларри и сидели пока не надоедало. Чучелам было наплевать…

Майка не слишком беспокоило, что прошел еще год: в 9-10-летнем возрасте рановато думать о смерти, да и оставалась ведь, в конце концов, масса других занятий: катание на санках в парке Маккаррон (или, если ты достаточно храбрый, с Рулин-Хилл за пределами города; там обычно появлялись парни постарше), оставались коньки, игра в снежки, в снежную крепость. Приходило время надевать зимнюю обувь и идти с отцом за рождественской елкой; Майк думал, получит или нет на Рождество лыжи «Нордика». Зимой тоже неплохо, но наблюдать, как отец заводит грузовик в гараж…

(весна растаяла лето промелькнуло уборка закончилась) 

…было почему-то грустно, так же грустно, как провожать взглядом эскадроны птиц, улетавших к югу, подальше от зимы, да и вообще настроение поздней осенью становилось беспричинно подавленным. «Мы готовы впасть в зимнюю спячку…» 

Нельзя, конечно, сказать, что вся жизнь состояла из занятий в школе и поденщины; Уилл Хэнлон не раз говорил жене, что сыну необходимо овладеть рыбной ловлей, даже если это не соответствовало действительности. Приходя из школы, Майк первым делом клал учебники на телевизор в гостиной, перекусывал (обычно сэндвичами с луком и арахисовым маслом; при взгляде на них мать беспомощно всплескивала руками) и одновременно изучал записку, оставленную отцом: где его, Уилла, искать в случае чего и чем ему, Майку, заниматься, что прополоть или снять, что убрать в корзины, что переставить и надо ли подметать в сарае… Но, по крайней мере, один день занятий в школе — а порой и два — были свободны от отцовских наставлений. В эти дни Майку предоставлялась счастливая возможность «ловить рыбу» — то бишь полная свобода действий. О, это были великие дни… когда можно пойти куда угодно… и на сколько угодно.

Как-то раз отец оставил записку другого рода: «Прогуляйся к Олд-Кейп и приглядись к троллейбусам». После занятий Майк пошел в указанном направлении, без труда найдя троллейбусную линию и осмотрев троллейбус со всех сторон. Его поразило, как это чудо может ехать посреди улицы… Вечером у них с отцом получилась обстоятельная беседа; Уилл показал ему фотографии города с первыми троллейбусами — забавная дуга, протянутая с крыши, с сигарой на конце, касавшейся проводов… В другой раз отец послал Майка в парк Памяти, где стояла водонапорная башня, осмотреть купальню для птиц; однажды они вместе зашли в суд: полюбоваться внушавшим уважение механизмом, найденным шефом полиции Бортоном на чердаке. Бортон назвал его «стул бродяги». Механизм был чугунным, с приспособлением для пристегивания рук и ног по типу кандалов. Круглые выпуклые кнопки торчали из спинки и сиденья. «Стул» напомнил Майку фотографию электрического стула в Синг-Синге[32] из какой-то книжки. Бортон милостиво разрешил Майку посидеть в нем и даже примерить наручники.

После сомнительного удовольствия побыть в «браслетах» Майк вопросительно посмотрел на отца с Бортоном, мол, неужели бомжи (бортоновское определение), проходившие через город в 20-х и 30-х годах, заслуживали столь сурового наказания. Кнопки доставляли немалое неудобство, да и оковы на запястьях и лодыжках мешали занять удобную позу, но…

— Ну, ты еще ребенок, — расхохотался Бортон. — Сколько ты весишь? 70, 80 фунтов? А бродяги, которых шериф Сулли сажал в этот стул, весили вдвое против твоего. И им было неудобно уже в первый час, а через два-три им становилось фигово, а через пять — по-настоящему плохо. После 7-8 часов сидения их начинало трясти, а после 16-17 они ревели белугой, почти все. И когда истекали отпущенные сутки, они молились Богу, чтобы на их пути по Новой Англии не попадались городки, подобные Дерри. Так, по крайней мере, я слышал. 24 часа на «стуле бродяги» — чертовски убедительная штука…

Майку вдруг показалось, что количество кнопок резко выросло; они впились в ягодицы, позвоночник, даже в загривок. — Пожалуйста, разрешите мне вылезть, — вежливо попросил он, и Бортон вновь захохотал. Хохот полицейского вызвал у Майка панический страх; ему показалось, что сейчас Бортон поднесет к его глазам ключ от кандалов и скажет: «Конечно, ты выйдешь… по истечении суток». 

— Зачем ты взял меня туда, папа? — спросил он Уилла, когда они вернулись домой.

— Вырастешь — узнаешь, — хмуро бросил Уилл.

— Тебе не нравится Бортон?

— Нет, — резко оборвал отец, и мальчик прекратил расспросы…

В большинстве же мест, куда посылал его записками отец или они ходили вместе, Майку нравилось, и к десяти годам Уиллу удалось привить мальчику интерес к истории города. Стоял ли он у покрытой гравием птичьей купальни в парке Памяти, или наблюдал, как скользил по проводу пантограф троллейбуса на Монт-стрит в Олд-Кейпе, — у него возникало ощущение времени — такого реального и весомого, но невидимого (как невидим вес солнечного света; многие смеялись, когда миссис Грингус рассказывала об этом, но Майк потрясенно молчал, и лишь одна-единственная мысль птицей билась в голове: «Свет весит? Боже, ужас какой-то»),  — времени, которое в конечном итоге переживет и его самого…

Первое отцовское указание весной 1958 было нацарапано на обороте конверта, придавленного солонкой. Воздух был по-весеннему чистым и бодрящим, и мама раскрыла окна. «Делать нечего,  — гласила записка. — Будет желание — прошвырнись на велике к Пасчер-род. Увидишь развалившуюся кирпичную кладку и руины заводов слева. Осмотрись и возьми что-нибудь на память. Только не суйся в подвалы! И к темноте возвращайся — сам знаешь почему». 

Майк знал почему.

Он предупредил мать, куда собирается; она нахмурилась.

— Почему бы тебе не взять с собой Рэнди Робинсона?

— Хорошо, я зайду и предложу ему.

Он так и сделал, но Рэнди с отцом уехали в Бангор купить картошки на семена. И пришлось мальчику ехать на Пасчер-род в одиночестве. Неплохая поездка — почти четыре мили. В три часа дня Майк прислонил велосипед к старой деревянной ограде на левой стороне улицы и через дыру пролез на пустырь. На исследование он выделил час и столько же на обратную дорогу. Мать обычно не слишком расстраивалась, когда он опаздывал к 6 часам — обеденному времени, но один случай подсказал ему, что в этом году опаздывать не стоит — себе дороже. Мать была близка к истерике, а он так и стоял с раскрытым ртом у входа на кухню, а лукошко с радужной форелью било его по ногам, пока мать охаживала его полотенцем, причитая.

— Не смей больше так пугать меня! Никогда,  слышишь? Никогда-никогда-никогда! 

Каждое «никогда»  сопровождалось шлепком полотенца. Майк ожидал, что отец вступится и остановит ее, но отец смолчал… возможно, решив, что если вступится, то и ему достанется на орехи. Ну что же, Майк принял это к сведению, особенно полотенце… Домой до темноты? Да, мам, конечно…

Мальчик прямиком направился к гигантским развалинам в центре пустыря. Это было все, что осталось от заводов Китченера; Майк не раз проезжал мимо, но у него и мысли не возникало заглядывать в руины, да и знакомые ребята обходили это место стороной. Нагибаясь и осматривая куски кирпичной кладки, беспорядочно нагроможденные друг на друга, он понял почему. Пустырь освещался ослепительно яркими лучами весеннего солнца (изредка набегавшие облака отбрасывали гигантские тени, лениво проплывавшие мимо), но в глаза бросалось одно обстоятельство, довлевшее над всем остальным: звенящая тишина, нарушаемая лишь порывами ветра. Посреди этого Майк ощущал себя археологом, обнаружившим следы цивилизации некоего воображаемого разрушенного города.

Впереди, чуть правее, взору Майка предстал массивный кусок кирпичной трубы, вырастающий из высокой травы. Осколок главной заводской трубы. Мальчик просунул в цилиндр голову — будто холодный червяк шлепнулся ему за воротник и пополз по спине. Внутри было свежо, но зато просторно; здесь можно было и остаться на некоторое время, правда, были и некоторые опасения: Бог знает, какие еще странные обитатели могут оказаться в дымно-черных внутренностях трубы, какие мерзкие насекомые (или даже звери) выбрали ее своим убежищем… Поднимался ветер. Достигая трубы, он очень похоже имитировал завывание горшков на Керли, Моу и Ларри (точнее, вибрацию дратвы). Майк нервно отпрянул, внезапно вспомнив фильм, который вместе с отцом смотрел накануне. Он назывался «Родан»  и казался очень забавным, особенно когда отец выкрикивал, давясь смехом: «Ну-ка сними эту птичку, Майки!» при каждом появлении Родана, и Майк наставлял на нее палец — до тех пор, пока мать не посоветовала им обоим заткнуться, потому что из-за их шума у нее началась мигрень…

Здесь, в трубе это уже не казалось ему забавным. По фильму Родан был вызволен из недр земли, найденный японскими шахтерами в глубоком штреке. Всматриваясь в черные внутренности трубы, легко было представить себе птицу, сжавшуюся в комок в дальнем ее конце, птицу со сложенными перепончатыми крыльями летучей мыши и золотистыми выпуклыми глазами, уставившимися на круглое лицо мальчика, всматривающегося во мрак…

Вздрогнув, Майк отступил и пошел по трубе назад; труба наполовину сидела в земле, лишь ближе к концу этот уровень слегка поднимался. Внешняя ее поверхность была хорошо прогрета солнцем. Выбравшись из трубы, Майк залез на нее и пошел вперед, выставив для равновесия руки в стороны (хотя ее поперечное сечение было достаточно велико, чтобы вдруг свалиться; просто он представил себя в роли канатоходца); ветер играл волосами мальчика.

Дойдя до конца, он спрыгнул и огляделся: куски кирпичей, отливок, деревяшки, обломки проржавевшей техники… «Возьми что-нибудь на память»  — вспомнились слова отца. Это «что-нибудь» должно выглядеть солиднее.

Майк вплотную подошел к зияющему заводскому подвалу, вглядываясь в темноту и стараясь обходить битые стекла: вокруг их было великое множество.

Он не забыл о предостережении, как не забывал и о катастрофе, унесшей много жизней почти пятьдесят лет назад. Ему пришло в голову, что уж если где в Дерри и есть проклятое место, то как раз здесь. Но вопреки совету отца, а может быть, из духа противоречия Майк решил найти «что-нибудь на память» именно здесь.

К подвалу он приближался медленно и осторожно, обходя его с тыла, как только прислушался к внутреннему голосу, предупреждавшему об опасности приближения к подмытой и податливой от весенних дождей земле вблизи дыры, земле, готовой обрушиться под ногами и сбросить его вниз, где Бог знает сколько железяк, только и ждущих его падения, чтобы проткнуть его как жука и похоронить в этой грязи.

Майк взялся за подъемник и отбросил его в сторону. Показался ковш размерами с гигантский стол, с искривленной ручкой, искореженной неимоверной силы взрывом. Показался поршень, слишком огромный для того, чтобы только сдвинуть его с места, не то чтобы тащить. Майк нагнулся и…

«А если я обнаружу череп?  — подумалось вдруг. — Череп одного из ребят, погибших во время «охоты за пасхальными яйцами» в 19… — каком это было?» 

Мальчик сторожко всматривался в пустое пространство, застигнутый врасплох внезапной мыслью. Ухо улавливало низкие воющие ноты ветра; очередная тень безмолвно спустилась над пустырем как гигантская летучая мышь или… птица. Вновь пришло в голову, какая здесь стоит гнетущая тишина и как странно смотрится пустырь с торчащими осколками кирпичей и нагромождением железа. Будто много лет назад здесь произошло кровопролитное сражение.

«Не мудри,  — возражал он самому себе. — Все уже найдено пятьдесят лет назад. Сразу после катастрофы. А если и нет, то ведь ты же не один сюда заглянул. Мало ли кто приходил сюда в поисках сувениров!» 

«Это понятно, но все же…» 

«Но что?  — настаивал голос разума все громче и решительней, как показалось Майку. — Даже если и осталось, то давно разложилось — от времени. И что?» 

Майк обнаружил расколотый ящик конторки, заросший травой. Посмотрел, отпихнул ногой и придвинулся ближе к подвалу. Наверняка что-то да найдется там.

«А вдруг там привидения? Нет, кроме шуток. Вдруг над краем люка появятся руки, и начнут подниматься призраки детей в лохмотьях праздничной одежды, сгнившей, оборванной, на которую наложили отпечаток пятьдесят весенних разливов, осенних дождей и зимних снегов? Дети без голов  (он слышал от кого-то в школе, что после взрыва женщина обнаружила голову ребенка на своем огороде), без ног, с лохмотьями кожи, моего возраста… они играют там… внизу… в темноте… под гнутыми железными балками и огромными ржавыми отливками… Ох, ну его к Богу!» 

Но по спине уже побежали мурашки, и Майк решил быстренько что-нибудь — все равно что! — найти и сматываться отсюда.

Потянувшись, он наудачу вытащил зубчатое колесо диаметром около семи дюймов. Вынув из кармана карандаш, зачистил им отверстия между зубьями. Сувенир скользнул в карман. Можно уходить. Можно-то можно…

Ноги сами понесли его в противоположном направлении — к люку, и он с ужасом понял, что просто жаждет попасть внутрь. Чтобы убедиться… 

Опершись рукой о шаткий настил, он подался вперед и вниз, рассчитывая что-нибудь разглядеть. Бесполезно: приблизившись даже на 15 футов, он все еще был достаточно далеко, чтобы заглянуть на дно.

«Неважно, увижу я дно или нет. Я возвращаюсь. Сувенир у меня в кармане. Да и папа в записке советовал держаться подальше». 

Однако, безудержная любознательность мешала ему спокойно уйти. Майк продолжал делать один осторожный шаг за другим, постепенно приближаясь к дыре по непрочному деревянному настилу, замирая в ожидании, что тот в любой момент может обрушиться, и готовясь упасть на скользкий и рыхлый грунт внутри. Вдоль края виднелись углубления; он уже знал, что это места будущих провалов и воронок.

Сердишко в груди колотилось, отбивая ритм как солдат на марше, когда Майк добрался до края и заглянул внутрь…

Угнездившаяся в подвале, на него глядела… птица.

Сначала мальчик не поверил своим глазам. Нервы напряглись, и мозг будто онемел, отказываясь соображать. И не оттого даже, что из дыры на Майка глядела птица-монстр с оранжевой грудью, как у зорянки, и невзрачным сероватым оперением, как у воробьев; значительно сильнее был эффект неожиданности, точнее, обмана ожиданий. Майк надеялся увидеть обломки машин в грязных и пыльных лужах; вместо них глазам представало огромное гнездо, заполнившее все пространство под люком. Оно было сложено из тимофеевки, которой хватило бы на дюжину охапок сена. Птица сидела в центре; ее круглые блестящие глаза, черные и наглые, мазнули мальчика горячим взглядом, и на мгновение Майк заметил в них свое собственное отражение.

Вдруг земля качнулась и подалась. Послышался треск дерева, и Майк почувствовал, что скользит вниз.

Он с криком бросился обратно, размахивая руками как мельница. Равновесие он все же потерял и тяжело плюхнулся на кучу хлама. Крупный кусок отливки болезненно впечатался ему в спину, напомнив кнопку «стула бродяги». В следующую секунду Майк услышал взрывной звук крыльев взлетающей птицы.

Он поднялся сначала на четвереньки, затем во весь рост и побрел, еле передвигая ноги, оглянувшись через плечо и увидев, что птица вылетает из подвала. У нее были чешуйчатые темно-оранжевые когти. Размах крыльев достигал 10 футов. Тимофеевка вокруг качалась, будто взлетал вертолет. Птица исторгала звонкий, режущий ухо крик. На взлете она потеряла несколько перьев, опустившихся, кружась, в подвал.

Майк взял ноги в руки и припустился наутек.

Он не оборачиваясь бежал по пустырю. Птица не была похожа  на Родана, но Майк почувствовал в ней суть Родана, когда она выпорхнула из подвала Китченеровских заводов как ужасная «птица-из-коробки». Он споткнулся, упал на колено, но быстро поднялся.

Птица повторила крик. В нем слышалось раздражение. Над Майком появилась тень, и он поднял глаза: птица пролетала менее чем в 5 футах над его головой. Ее грязно-желтый клюв то и дело открывался, обнажая розовый язык. Она неслась прямо на Майка. Ветер от взмахов сильных крыльев трепал ему волосы, принося с собой неприятный запах: замшелости, затхлости, гниения.

Мальчик юркнул влево, и на глаза ему попалась торчащая из травы заводская труба. Со всех ног он припустился к укрытию. Птица крикнула; крылья затрепетали, хлопая как паруса. Что-то упало сверху, задев его затылок, и тепло разлилось по шее. Ему даже показалось, что это кровь, когда теплая струйка скатилась за ворот рубахи по спине. Птица кружила вокруг мальчика с явным намерением зацепить его когтями и утащить как ястреб мышь. К себе в гнездо. Чтобы там сожрать.

Когда она зависла над ним, готовясь броситься вниз, и ее черные, пугающе выпученные  глаза нацелились на Майка, тот моментально принял вправо. Птица промахнулась. Его нестерпимо обдало отвратительным смрадом, принесенным взмахом крыльев.

Теперь он бежал параллельно трубе, уже завидев ее окончание. Когда он добежит, то вильнет влево и будет в безопасности. Размеры птицы вряд ли позволят ей пролезть внутрь. Майк был близок к успеху. Но птица снова очутилась рядом; ее крылья поднимали ураган в воздухе, когти медленно приближались к мальчику. Птица вскрикнула, и в ее голосе прозвучало торжество.

Майк, пригнув голову и выставив над головой руки для защиты, нырнул в трубу. Но тут когти поймали его предплечье; хватка была похожа на захват сильного человека. Когти впились в плоть как зубы. В ушах Майка стоял звон от шума мощных крыльев. Мальчика обсыпали перья птицы, с легкостью поцелуев касавшиеся щек. Птица взлетала, и через секунду Майк ощутил, что ноги теряют опору и он поднимается в воздух.

— НЕ ТРОГАЙ меня!  — вскричал он и дернул рукой. В клюве у птицы остался кусок порвавшейся майки. Мальчик упал на землю. Птица издала яростный крик. Майк побежал к трубе, весь обсыпанный перьями с запахом разложения. Кашляя от этой вони и вытирая слезившиеся глаза, он залез в трубу. Теперь-то уж ему было наплевать на ее возможных обитателей. Майк углублялся в темноту; его тяжелое дыхание отдавалось в трубе гулким эхом. Футов через двадцать Майк рискнул оглянуться и увидел яркий круг дневного света. Легкие работали на пределе. Вдруг мальчик ужаснулся, что неверно оценил габариты птицы и диаметр трубы, сокрушаясь, что не прихватил отцовское ружье. Выхода не было. С другой стороны оказался тупик. Видимо, противоположный конец оставался в земле…

И снова все звуки перекрыл крик птицы; в том месте, где, как сначала показалось Майку, был тупик, вдруг показался свет; мелькнули желтоватые когтистые лапы размером с человеческие икры. Птица нагнулась и заглянула внутрь. Майк, затаив дыхание, смотрел прямо в отвратительные смолисто-черные глаза с золотистыми зрачками. Клюв птицы беспрестанно щелкал; это походило на клацанье зубов. «Острый,  — думал Майк, — очень острый клюв. Кажется, я видел такие раньше». 

Птица заклекотала. Звук отразился от стен трубы с таким шумом, что Майку пришлось заткнуть уши.

Птица протискивалась в трубу.

— Нет! — заорал Майк. — Это невозможно!

Но птице все же удалось протиснуться в трубу, и белый свет померк. («О Боже, как же я не подумал об осыпавшихся перьях? Почему мне не пришло в голову, что, сбросив перья, она сможет пролезть?»)  Стало темно, вокруг разлилась чернильная муть, пронизываемая затхлым смрадом и трепыханьем крыльев птицы.

Майк присел на корточки, шаря по неровному покрытию в поисках какого-нибудь оружия. Он нашел кусок кирпича с острыми краями и швырнул в сторону птицы. Послышался глухой стук; птица вскрикнула.

— Уйди  отсюда! — заорал Майк.

Пауза… и крылья вновь захлопали, открыв намерение птицы добраться до живой цели. Майк принялся беспорядочно бросать все, что попадалось под руку. Большей частью камни ударялись о трубу, но несколько достигли цели. «Боже, сохрани,  — бессвязно шептал он про себя. — Боже, спаси и сохрани…» 

Ему пришло в голову, что надо отступить. Он двинулся к основанию трубы и остановился: проход оказывался слишком узким. Отступая, он прислушивался к шороху крыльев. Конечно же, отступая, он сможет выбраться из трубы и избавиться от преследования. Если повезет…

«А вдруг мне удастся серьезно ранить ее?» 

Если так, то они оба обречены на смерть. Вместе и сгниют. Во мраке.

— Боже сохрани!  — громко вскрикнул он, со всей силой, на какую был способен, бросив очередной снаряд. (Рассказывая впоследствии об этом эпизоде, Майк утверждал: что-то придало ему сил.) На этот раз он угодил не в крыло; раздался чмокающий звук, с каким падают сбитые кегли, и почти человеческий крик боли «о-о-о!» В голосе птицы уже не было торжества — лишь боль. Труба заполнилась звуками трепещущих крыльев; смрадный ураган пронесся в сторону Майка, осаждаясь на его одежде. Мальчик закашлялся и отодвинулся.

Слабо и неясно забрезжил свет, обнаружив очертания птицы, выбиравшейся из трубы. Глаза Майка повлажнели от слез облегчения, а руки по инерции продолжали искать обломки кирпичей. Обуреваемый смутным порывом, он вскочил с полными горстями камней и побежал к выходу (свет позволил ему набрать про запас снарядов, заросших мхом и лишайником), намереваясь задержать птицу, если она решится повторить атаку.

Стоило ему высунуть из трубы голову, как тут же его взгляд наткнулся на его пернатого преследователя, сидевшего на трубе, время от времени встряхивая головой. Майк заметил, куда попал его самый удачный выстрел: правый глаз птицы почти вытек; вместо смолистого блеска там виднелся кратер, заполненный кровью. Серо-белая масса вытекала из угла зиявшего отверстия и струилась по клюву. Крохотные черви извивались в этой массе.

Птица тоже заметила Майка и сделала выпад в его сторону. Мальчик в ответ обрушил на нее град камней. Она выждала момент и вновь ринулась на него с открытым клювом; из пасти торчал розовый язык и что-то еще, отчего Майк на мгновение застыл с открытым от изумления ртом. Язык птицы засеребрился, его поверхность будто окатило вулканической лавой. На нем, подобно перекати-полю, выросли оранжевые пузыри.

Майк бросил последний камень прямо в эту зияющую пасть, и птица вскрикнула с досадой, разочарованием и болью. Отступила. Взгляд Майка упал на ее отвратительные когти. Крылья подняли вихрь; она улетела.

Он помотал головой: все лицо покрылось серо-коричневой массой от птичьих крыльев-мельниц. Хлопанье крыльев удалялось к подвалу…

Чистыми на лице парнишки остались лишь дорожки слез.

Где-то вверху хлопало: так-так-так-так. 

Майк отодвинулся, набирая новую порцию камней и складывая их у входа в трубу. Стоило птице приблизиться, и он открыл бы безостановочный огонь. Дневной свет был еще ярким — стоял май, а в эту пору день достаточно долог. А вдруг она выжидает темноты?

Мальчик судорожно сглотнул…

Его вооружение выглядело солидно — как куча мусора, собранная домохозяйкой и случайно разворошенная. Майк вытер грязные ладони о джинсы и застыл в ожидании.

Он не знал, пять минут прошло или двадцать пять. До слуха доносилось лишь хлопанье крыльев над трубой, будто на верхнем этаже в три часа утра кто-то мучился от бессонницы.

Вот хлопанье крыльев приблизилось. Птица уселась на землю у трубы в пределах видимости. И досягаемости. Майк, размахнувшись, насколько позволяли размеры трубы, открыл огонь. Один из камней угодил птице в ногу; показалась кровь — почти такая же черная, как глаза птицы. Майк радостно вскрикнул, и его крик тут же перекрыл злобный и одновременно жалобный клекот птицы.

— Убирайся!  — орал на нее Майк. — Клянусь Богом, я буду бросать камни до тех пор, пока ты не уберешься! 

Птица запрыгнула на трубу и принялась вышагивать по ней.

Майк ждал.

И вот наконец звук трепещущих крыльев исчез. Мальчик ожидал нового появления желтых ног, так похожих на куриные, но они не появлялись. Он еще подождал, убеждая себя, что птица готовит ему какой-то подвох, упорно отгоняя мысль, что не вылезает совсем не поэтому, а просто боится покидать относительно безопасное место.

— Да плевать!  — вдруг ожесточился он. — Наплевать на эту уродину! Я не трус! 

Взяв в каждую руку по пригоршне камней и набив ими карманы, мальчик, озираясь, вылез из своего убежища, пытаясь охватить зорким взглядом сразу все пространство и сожалея, что у него нет глаз на затылке. Однако со всех сторон, что ему удалось охватить взглядом, простирался лишь пустырь с руинами Китченеровских заводов. Мальчик еще крутнулся по оси, чтобы убедиться в отсутствии одноглазого стервятника на трубе. Но птица не стала дожидаться Майка, не сидела, изготовившись к решительному штурму — клювом, когтистыми лапами и крыльями.

Она улетела. Напряжение схлынуло.

Майк издал пронзительный вопль, дав, наконец, нервам разрядку, и припустил к проделанной стихией дыре между пустырем и дорогой, выбрасывая по пути остатки вооружений. Камни выпадали из рубахи и без его участия: Майк потерял ремень. Он перемахнул через изгородь в стиле какого-то киногероя из вестерна, выручавшего из плена свою подругу, схватил велосипед за ручки и пробежал с ним футов сорок, прежде чем решился сесть в седло. Затем остервенело нажал на педали, не осмеливаясь ни оборачиваться, ни замедляться, пока не достиг перекрестка Пасчер-род и Аутер-Мейн-стрит, по которому сновали автомобили.

Добравшись домой, Майк встретил отца, менявшего отвал в тракторе. Уилл критически оглядел сына; одежда Майка была в грязи и сильно смердила. Мальчик долю секунды колебался, прежде чем сказать отцу, что упал с велосипеда на обратном пути, не справившись с управлением.

— Ничего не повредил, Майки? — участливо спросил Уилл, пристально всматриваясь в сына.

— Нет, сэр.

— Ушибся?

— М-м-м… Немного.

— Правда, упал?

Майк лишь кивнул.

— Что-нибудь принес?

Майк извлек из кармана зубчатое колесо и протянул отцу. Тот рассеянно повертел его в руках, затем перевел взгляд на сына и стряхнул кирпичную пыль с его ноги. Казалось, что внешний вид мальчика волнует его куда больше.

— Из заводской трубы?

Майк опять кивнул.

— Ты лазил внутрь?

Опять кивок.

— Что-нибудь приметил? Может, следы зарытых сокровищ? — поинтересовался Уилл, придавая вопросу шутливый оттенок. (Для Майка, однако, это звучало вовсе не шуткой.) Парень, натянуто усмехнувшись, отрицательно покачал головой.

— Ладно, не рассказывай матери, где извозился, а то она первым делом напустится на меня, — порекомендовал Уилл. — Майк, с тобой действительно ничего не произошло?

— А что?

— Да так… Круги под глазами.

— Наверно, просто устал. — Майк постарался придать своему голосу убежденности. — Это ж все-таки 8-10 миль отсюда и обратно… Тебе помочь с трактором, папа?

— Не стоит, это не к спеху. Иди умывайся.

Майк двинулся к дому, но оклик отца остановил его. Мальчик поднял на Уилла усталый взгляд.

— По-моему, не стоит тебе больше туда ездить — по крайней мере, пока не изловят того типа… ты ведь слышал об этом? Никто тебя не звал и не преследовал?

— Мне вообще никто не встретился, — уверенно заявил Майк.

Уилл слегка наклонил голову, закуривая.

— Думаю, что зря послал тебя туда. В подобных местах… может произойти что угодно.

Оба смотрели в землю.

— Хорошо, папа. Мне тоже не хочется туда больше. Место какое-то странное.

Уилл закивал.

— Это еще мягко сказано. Ну ладно, иди приведи себя в порядок. Да скажи матери, чтоб добавила 3-4 сосиски…

6

«…Не бери в голову,  — вполголоса бурчал себе под нос Майк, глядя на следы, цепочка которых тянулась к бетонной ограде и там терялась. — Не бери в голову, это все равно окажется какой-нибудь чушью, и…» 

На краю парапета он заметил пятна засохшей крови.

Мальчик, едва сумев оторвать от них взгляд, рискнул заглянуть вниз.

Река размеренно несла темные воды. Грязно-желтые пенные буруны бились в бетонные берега и ленивыми струйками скатывались обратно. Вдруг два сгустка пены — буквально на секунду — слились воедино, формируя лицо ребенка с выкатившимися от ужаса глазами — остекленевшими и безжизненными.

Дыхание перехватило, будто в грудь воткнули иглу — тонкую и длинную.

Пена быстро растворилась течением, потеряв значимость; справа раздался всплеск. Майк, поежившись, обернулся на звук; ему показалось, как что-то тенью мелькнуло под мостом, за которым река уходила под землю.

Тень исчезла.

Похолодев, Майк достал из кармана перочинный нож, найденный в траве, и выбросил в реку. Раздался слабый всплеск, возникла круговая рябь; круги истончались, пересекались, захлестывались течением. Все…

Ничего не оставалось, кроме объявшего его страха и убеждения, что нечто находилось совсем рядом, наблюдало за ним, оценивая свои шансы и поджидая удобного случая.

Майк повернулся и пошел к велосипеду. Он побежал бы, но бегство могло лишь усилить страхи и выставить его перед самим собой в невыгодном свете… И тут снова раздался всплеск. Отчетливый. И нанесший самоуважению Майка серьезный удар: мальчик рванул, сверкая пятками, оттолкнул створки ворот, схватил велосипед и без оглядки погнал по улице. Запах океана уплотнился, стал густым. Всепроникающим.  Казалось, даже роса с ветвей закапала громче…

Нечто явно преследовало Майка, нечто невидимое. Но мальчик слышал чью-то нетвердую, слегка приволакивающую походку… По траве в парке.

Но Майк не оглядывался, даже выехав на Мейн-стрит, и вскоре был дома, удивляясь, что за сумасбродная идея была потащиться спозаранку к каналу… и что могло преследовать его.

Переключившись затем на привычные домашние дела, он думал уже только о них. И преуспел в этом.

Когда же на следующий день мальчик увидел на первой полосе газеты рубрику «ИСЧЕЗНОВЕНИЕ МАЛЬЧИКА ВЫЗЫВАЕТ ТРЕВОГУ», он снова вспомнил перочинный нож с инициалами «Э. К.» и кровь на траве.

И цепочку следов, обрывавшуюся на бетонном парапете…

Глава 7

ЗАПРУДА В БАРРЕНС

1

Бостон из окна экспресса в четверть пятого утра кажется городом, перенесшим в прошлом серьезную трагедию типа чумы или стихийного бедствия. С океана ветер доносил устойчивый запах соли. Предметы, движущиеся в предрассветном тумане, принимали причудливые очертания… 

Взявший курс на север по Сторроу-драйв Эдди Каспбрак (он сидел за рулем черного «кадиллака» выпуска 1984, позаимствованного у Батча Каррингтона из «Кейп-Код Лимузин») размышлял, как легко узнаваем возраст города; возможно, ни в каком другом месте Америки он не чувствуется столь остро. Бостон — шкет в сравнении с Лондоном, дитя в сравнении с Римом, но по американским стандартам он — глубокий старик. Три столетия назад местом для Бостона выбраны были эти низкие холмы. Тогда еще не было валюты и налогов, не родились Пол Ревир и Патрик Генри[33]. 

Возраст города, его молчаливость и мглистый призрак океана — все вкупе сильно действовало на нервы Эдди. А нервничая, он постоянно тянулся к аспиратору и впрыскивал в себя очередную дозу жизнелюбия. 

Раннее утро, пустынные улицы, как в повестях Лавкрафта[34] — об обреченных городах, древних пороках и чудовищах с труднопроизносимыми именами. Вокруг автобусной остановки «Кенмор-сквер» толпились «ранние пташки» — официантки, няньки, непроснувшиеся первые служащие с осунувшимися и мало что выражавшими физиономиями… 

— Это нормально, — бурчал себе под нос Эдди, минуя очередную автобусную остановку — «Тобин-бридж».  — Это хорошо, что они верны автобусам и плюнули на подземку. Подземка — дрянная затея. Будь я на их месте — тоже ни за что бы не поехал — ни под землей, ни в туннелях.

«Фу, черт, мысли-то какие неприятные! Если их не прогнать, то вскорости опять придется пользоваться аспиратором… О, какой чудесный подъем на Тобин-бридж! Какие монументальные постройки!..» 

На кирпиче перед въездом на мост белело предостережение: «НЕ СТОИТ СПЕШИТЬ!» 

Очередной дорожный указатель: «95-я — МЭН, Н.Г.[35], СЕВЕР НОВОЙ АНГЛИИ». Эдди неожиданно для самого себя поежился, проводив его глазами. Руки побелели, вцепившись в руль «кадиллака». Он был бы рад поверить, что это — симптом некоей болезни, пусть даже заразной, которую мать называла «ложной лихорадкой», но знал, что это не так. Виноват маленький городишко в Новой Англии, молча травивший его много лет назад днем и ночью; а теперь дорожный указатель обещает новую встречу с ним. Конечно, Эдди болеет, это уж несомненно, но не «ложной лихорадкой» и не заразен. Просто он отравлен собственными воспоминаниями. 

«Я боюсь, — думал Эдди.  — Вот в чем собака зарыта. Все дело в страхе. Нам надо каким-то образом его преодолеть. Мы способны этому противостоять, но вот как?»

Ах, как ему хотелось изгнать эти мысли из памяти! Все связанное с Дерри — в целях самосохранения. 

Навстречу шел грузовик, гудя: «кадиллак» ехал с включенным дальним светом. Поглощенный своими мыслями, Эдди при его приближении автоматически переключил освещение, подчиняясь шоферской привычке. Невидимый шофер грузовика дважды мигнул в ответ — в знак признательности.  «Эх, если бы все было так же просто и ясно», — подумал Эдди. 

Он уже ехал по 95-й транснациональной. В северном направлении ехал мало кто; в этот ранний час значительно оживленнее казалось встречное направление — южное. Не зная дороги, Эдди вел машину по наитию, однако правильность его выбора позже подтверждалась дорожными указателями. Он интуитивно верно выбирал дорогу — так же, как интуитивно верно вышел из ситуации со встречным грузовиком или как однажды в глубоком детстве нашел нужную тропинку, выходящую из Барренс в город. И факт, что Эдди ранее не ездил через центр Бостона — города с наиболее курьезными дорожными развязками, — не играл для него серьезной роли. 

Вспомнилось замечание Билла в его адрес тем далеким летом: «У т-тебя в г-голове к-компас, Э-эдди». 

О, тогда он весь зарделся от удовольствия. Да и теперь, миновав на скорости 57 миль в час очередной указатель, он вспоминал об этом с огромным удовольствием. Он помнил, что готов был отдать жизнь за Билла, только попроси он его об этом. 

Эдди смеялся — про себя, вслух лишь фыркнул. Однако именно это и рассмешило его. В последнее время у него было не слишком много поводов для веселья, и Эдди уж никак не предполагал, что развеселится и даже будет «заливаться» (выражение Ричи: «Смачно заливаешься, Эд!») в эту отнюдь не способствовавшую веселью поездку. Но уж если предположить, что Богу угодно, чтобы они совершили задуманное тем летом, то почему бы Ему и впрямь разок-другой за всю дорогу не предоставить Эдди возможность «заливаться»? 

Он опять расхохотался, припомнив голос Ричи. Да, он терпеть не мог, когда его называли «Эдом», хотя в глубине души не возражал. Ричи всем придумывал клички; Бен Хэнском, например, стал у него «копной». Так было удобнее — представлять себя не имеющими ничего общего со страхами, надеждами и чаяниями своих родителей. Ричи тоже наверняка подозревал, как много для них порой значило быть совершенно другими, неузнаваемыми. 

Эдди бросил взгляд на разменный автомат, встроенный в панель «кадиллака» — очень предусмотрительное изобретение. Не надо рыться в поисках мелочи, приближаясь к будкам с оплатой за проезд, — это сделает автомат. 

Среди монет для размена были 2-3 серебряных доллара с изображением Сьюзен Б. Энтони. «Такие доллары, — размышлял Эдди, — можно обнаружить у водителей лишь в пределах Нью-Йорка, так же как двухдолларовые банкноты — в основном в кассах ипподромов». Эдди всегда имел при себе несколько — для проезда по мостам Джорджа Вашингтона и Триборо. 

Серебряные доллары вызвали новые воспоминания. Не эти «сэндвичи» — медные фальшивки, а настоящие серебряные доллары с вычеканенной Госпожой Свободой в тонких одеждах. Серебряные доллары Бена Хэнскома. Да, но не Билл ли спас им тогда жизни одним из этих серебряных кружков? Эдди не был вполне уверен в этом, а может быть, просто не хотелось вспоминать… 

«Там был мрак, — вдруг подумал он.  — Я хорошо это помню. Там было темно».

Бостон остался позади; туман рассеивался. Впереди маячили МЭН, Н.Г. и СЕВЕР НОВОЙ АНГЛИИ. Впереди — Дерри и нечто в Дерри, что надо было похоронить еще 27 лет назад, а ОНО все живо. Нечто многоликое как Лон Чейни. Но что же это, в самом деле? Сорвут ли они, в конце концов, с Него все маски? 

Да уж, ему есть что вспомнить. 

Он отчетливо до мелочей помнит свою привязанность к Биллу. Тот никогда не насмехался над его астмой. Никогда не обзывал его «маминым сынком». И Эдди любил Билла как брата… или как отца. Билл всегда знал, что делать, куда идти, что смотреть, и никогда не поднимал на него голос. Гулять с Биллом было сплошным удовольствием… если бы еще не задыхаться при этом. А у него порой это случалось, и чертовски сильно… Гулять и «заливаться». 

«Ты пуав, куолик», — припомнил Эдди того же Ричи Тозье и вновь расхохотался. 

Их всех сплотила Биллова идея построить запруду в Барренс. Бен Хэнском показал им, как надо строить, и они неплохо воплотили в жизнь его замысел, — но идея-то изначально принадлежала Биллу. В конце концов они привели в ужас участкового копа мистера Нелла… 

И хотя все — кроме Ричи — оказались свидетелями странных — и страшных — вещей, творившихся в том году в Дерри, Билл взял на себя смелость первым заявить об этом вслух. 

Запруда. 

Их запруда. 

Эдди вспомнил Виктора Крисса: «Вам без нее спокойнее». 

А на следующий день улыбавшийся Бен Хэнском заявил: «Мы могли бы…» 

«Мы могли бы затопить…» 

«Мы могли бы затопить весь…» 

2

— …Барренс — стоит только захотеть.

Билл с Эдди недоверчиво переводили взгляды с Бена на то, что он принес с собой: несколько досок (стянутых со двора мистера Маккиббона — и вовремя, потому что хозяин все равно выбросил бы их с прочим мусором), кувалду и совковую лопату.

— Ну не знаю, — с сомнением покачал головой Эдди. — Вчерашняя получилась так себе. Ее все равно сносило течением.

— Эта получится, — посмотрел на Билла в ожидании решения Бен.

— Н-ну д-давайте п-п-попробуем, — заключил Билл. — Я п-пригласил утром Ричи Т-тозье. Он п-подойдет п-позже. М-может быть, и С-стэнли нам п-поможет.

— Какой Стэнли? — переспросил Бен.

— Урис, — ответил за Билла Эдди, продолжая буравить Билла пристальным взглядом. Тот выглядел необычно тихим; куда-то делся его вчерашний энтузиазм. Билл был бледен и казался каким-то отстраненным.

— Стэнли Урис? Не знаю такого. Он что — из начальной школы?

— Он нашего возраста, хоть и учится в четвертом. Позже пошел в школу по болезни. Тебе крупно повезло, что ты не родился Стэном. Его травили собаками.

— Он е-еврей, — пояснил Билл. — Из-за эт-того у н-него мало д-друзей.

— Ну да? — удивился Бен. — Неужели еврей? Это что… как турок или как египтянин? — уточнил он после секундного раздумья.

— Я д-думаю с-скорее как т-турок, — Билл поднял одну из досок, принесенных Беном — футов шести длиной и около трех шириной. — Мой папа говорит, что у е-евреев б-большие н-носы и много д-денег, но у С-с-с…

— У Стэна нормальный нос и ни гроша за душой, — докончил за Билла Эдди.

— Да, — произнес Билл, впервые за день улыбнувшись.

Заулыбались и Бен с Эдди.

Билл положил доску на место, встал и отряхнул джинсы. Пошел, сопровождаемый ребятами, к берегу. Глубоко вздохнул, засунув руки в задние карманы. Эдди почему-то был уверен, что Билл намерен сказать что-то серьезное. Тот поочередно оглядел ребят, остановившись на Эдди и уже не улыбаясь. Эдди насторожился.

Но Билл всего лишь спросил:

— Т-ты взял а-аспиратор, Эдди?

Эдди похлопал по карману:

— Загружен до упора.

— А ну-ка расскажи, как подействовал шоколад, — попросил Бен.

Эдди захохотал.

— Нормально! 

К нему присоединился и Бен, лишь Билл улыбался несколько непонимающе. Эдди пришлось разъяснить ситуацию, чтобы еще раз посмеяться — уже всем троим.

— М-мама Эдди б-беспокоится, к-как бы с-сынок н-не разорил ее.

Эдди фыркнул, сделав вид, что собирается столкнуть Билла в реку.

— Смотри, козел, — отскочил Билл, подражая Генри Бауэрсу, — сверну башку — увидишь собственную жопу.

Бен схватился за живот от смеха. Билл продолжал улыбаться как-то рассеянно и отстраненно, переводя взгляд с Эдди на Бена.

— Чудаки, — проговорил он.

— Ну, — подтвердил Эдди, ощутивший, что они только-только находят общий язык. Его не покидало чувство, что в голове Билла рождается какой-то замысел, и он сейчас сформулирует его, но послышалось лишь продолжение:

— …глупые.

— Поправимо, — весело согласился Бен.

— Т-ты п-покажешь нам, как с-строить, или весь д-день б-будешь штаны п-просиживать?

Бен поднялся и оценивающе взглянул на умеренное течение реки. Кендаскейг в пределах Барренс был не очень широк, но тем не менее отразил их вчерашние попытки. Эдди с Биллом не имели в головах ясного плана запруды. Бен же улыбался как человек, знавший что-то новое, забавное… и не слишком сложное. Эдди подумал: «Я убежден — он знает». 

— Окэй, — сказал Бен. — Снимайте обувь, иначе ножки замочите.

Тут же в голове Эдди возник образ мамы с голосом копа-регулировщика: «Не смей, Эдди! Не смей! Промочишь ноги — получишь простуду, воспаление легких, не делай этого!» 

Билл с Беном уже сидели на берегу, сняв тапочки и носки. Бен суетливо закатывал джинсы. Билл, слегка ухмыляясь, смотрел в сторону Эдди; парню показалось, что его мысли уже прочтены; его охватил стыд.

— Т-ты идешь?

— Да-да, сейчас, — заторопился он, разувшись и сев рядом с ними на берег. Голос матери удалялся… мерк, будто кто-то зацепил ее багром и тащил по длинному коридору — подальше от Эдди…

3

То был один из чудесных дней, надолго запечатлевающихся в памяти. Легкий бриз унес из Барренс комаров и мух.

Небо ярко голубело, совершенно безоблачное; температура держалась чуть выше 20°. Аспиратор использовался лишь однажды; большую часть времени он, забытый, пролежал в заднем кармане.

Робкий и неуверенный вчера Бен Хэнском совершенно преобразился, охваченный идеей постройки запруды. То и дело он взбирался на берег, оценивая проделанную работу и что-то бормоча под нос.

Его грязные ладони оставляли заметные следы на джинсах. К одиннадцати часам его шевелюра, постоянно взъерошиваемая, представляла собой отдельные пучки грязных и спутанных волос.

Эдди, медленно входивший в рабочий настрой, поначалу был захвачен какой-то неопределенной идеей, но вскоре раззадорился, повеселел и наконец ощутил в себе странную смесь благоговения и восторга. Он так и не смог придумать этому названия, хотя честно старался — вплоть до самой ночи, лежа в постели и восстанавливая в памяти события прошедшего дня. «Порыв — вот что это было. Трудовой порыв, причем такой, что они с Биллом наверняка не испытывали раньше, да наверное, и Бен тоже…»

Он заметил, как постепенно увлекался Билл, приступив слегка враскачку, по-прежнему не в состоянии отвязаться от какой-то навязчивой мысли. Но, видимо, работа увлекла его, и вскоре он хлопал Бена по плечу, уверяя его, что «это колоссально». Парень фыркал от удовольствия.

Бен попросил ребят подержать доску, пока он будет забивать ее в русло реки.

— Ну вот, дело сделано, но ты… — обращался он к Эдди, — все равно поддерживай, чтоб не унесло течением.

Вдвоем с Биллом они принесли вторую доску, поставив ее в двух футах ниже по течению от первой. И вновь Бен работал кувалдой, пока Билл держал, а потом стал сыпать в пространство между досками землю с камнями, принесенные с берега. Эдди боялся, что река вымоет эту смесь, но Бен все таскал и таскал, пока вода между досками не стала светлеть: вымывание прекратилось. Перегородка между досками возникла менее чем за двадцать минут. Эдди дело их рук показалось оптическим обманом.

— Эх, если бы у нас был цемент… вместо камней и грязи… мы бы… горы свернули, — комментировал запыхавшийся Бен, отдуваясь и садясь на берег. Билл с Эдди рассмеялись, но Бен лишь усмехнулся со значением…

Вода захлестывала переднюю доску. Эдди забеспокоился и спросил Бена, что надо с этим сделать.

— А ничего. Пусть себе, — последовал ответ.

— Ничего?

— Угу.

— А почему?

— Ну как тебе объяснить? Ладно, сам увидишь.

— Откуда ты знаешь? — настаивал Эдди.

Бен молча пожал плечами. «Знаю, и все тут»,  — означал жест, и Эдди смолк.

После краткого отдыха Бен взял третью доску — раз в пять толще (он не рассказывал, как измучился тащить ее через весь город) — и тщательно подпер ей вторую, закрепив одним концом в русле. Получалась опора — точь-в-точь по вчерашнему чертежу.

— Окэй, — довольно произнес он. — Теперь мы можем отдыхать. То, что мы насыпали между досками, должно выдержать давление воды. Опора поможет.

— А вода не снесет? — опять полюбопытствовал Эдди.

— Никогда. Только укрепит.

— П-плохо т-тебе п-придется, если наврал, — подал голос Билл.

— Будь спок, — заверил Бен.

Билл с Эдди отступили. Доски запруды накренились, качнулись и… выстояли

— Черт возьми!  — вырвалось у Эдди.

— П-порядок, — усмехнулся Билл.

— А теперь неплохо бы и перекусить, — предложил Бен.

4

Завтракали они сидя на берегу и почти не переговариваясь друг с другом, наблюдая лишь, как вода накатывает на доски и, встречая преграду, обтекает ее. Очертания берега, как заметил Эдди, уже изменялись: течением образовались промоины. Дальний берег подмывался; там образовывалось новое русло.

Перед запрудой бурлил водоворот. Вода заливала берег. Мощный поток побежал через траву и кусты. Эдди медленно усваивал идею Бена, но понимал, что запруда по существу действует. Бреши между досками и берегом с обеих сторон образовали шлюзы. Достигая досок, Кендаскейг вспухал. Вода с чавканьем скользила по камням и гравию, покрывая все большую территорию берега.

В нижнем течении поток успокаивался; тонкие ручейки вяло стремились к центру. Камни, бывшие раньше под водой, теперь сохли на солнце. Эдди с нескрываемым восхищением наблюдал эту картину. Ведь это же сделано их руками. Их. На глаза ему попалась прыгающая лягушка; пришло в голову, что она тоже удивлена таким поворотом дел. Эдди громко расхохотался.

Бен старательно укладывал в сумку пустую обертку из-под ленча. Эдди с Биллом изумило обилие продуктов, по-деловому раскладываемых Беном: два бутерброда с сыром, один с сарделькой, яйцо вкрутую (с солью в бумажке), два брикетика инжира, три шоколадки…

— А что сказала твоя мама, когда увидела тебя таким истерзанным? — поинтересовался Эдди.

— Х-м-м. — Бен оторвал взгляд от запруды и сытно рыгнул, прикрыв рот ладонью. — Я знал, что она после работы пойдет по магазинам, и мы не столкнемся. Принял ванну, вымыл голову. Выбросил рваные джинсы и свитер. Не знаю, заметила она или нет. Свитер, наверное, нет — у меня их несколько, но вот джинсы придется купить новые: она наверняка сунет свой нос в шкаф.

При мысли о деньгах лицо Бена вытянулось и стало угрюмым.

— А ч-что т-ты с-с-сказал о с-синяках?

— Что так обрадовался окончанию занятий, что свалился со школьных ступенек, — объяснил под взрыв хохота Бен. Билл даже закашлялся, подавившись куском кекса. Эдди, подвывая, похлопал его по спине.

— Ну я ведь действительно чуть не упал, — уточнил Бен, — когда Виктор Крисс толкнул меня в спину.

— М-мне б-было бы жарко в т-т-таком с-свитере, — заявил Билл, одолев наконец последний кусок кекса.

Бен состроил гримасу, не обнаруживая особого желания отвечать.

— Я толстый; мне так удобнее, — выдавил он наконец. — Я хочу сказать, в свитере.

— Из-за живота? — уточнил Эдди.

Билл фыркнул.

— Из-за т-т-т…

— Ну да, из-за титек, — покраснел Бен. — А что?

— Ну да, — согласился Билл, пытавшийся сгладить неловкость. — А ч-что т-такого?..

Неловкую паузу разорвала реплика Эдди:

— Смотрите, как темнеет вода с краев!

— О Боги! — Бен вскочил на ноги. — Течение подмывает камни. Дьявол, здесь так необходим цемент!

Опасность устранили быстро, и даже Эдди понял, что происходило: течение подмыло камни с краев запруды, вызывая оседание и в центре; все могло рухнуть.

— Надо укрепить края, — резюмировал Бен. — Это не остановит размыв, но замедлит его.

— Но если насыпать песка и ила, их же размоет, — засомневался Эдди.

— Обложим дерном.

Билл кивнул и в знак одобрения сложил пальцы ноликом:

— Т-так и с-сделаем. П-покажи где к-копать, Б-большой Бен.

— Бо-о-оже мой, кто это вспорол брюхо Барренс? — раздался позади них скрипучий голос.

Эдди обернулся, мельком заметив, как сжался в комок Бен, услышавший этот странный голос, как изогнулись в нитку от напряжения его губы. На тропе, которой вчера уходил Бен, стояли Ричи Тозье и Стэнли Урис.

Ричи подбежал первым, с интересом глянул на Бена и звонко чмокнул Эдди в щеку.

— Не смей! Ненавижу, когда ты это делаешь, Ричи!

— Ах, Эд, а я думал, что ты от этого в восторге, — явно рисуясь, сверкнул улыбкой Ричи. — Так о чем речь? О шматках дерна, если не ошибаюсь?

5

Впятером они закончили работу к четырем часам и присели на берегу повыше: место завтрака к тому времени оказалось под водой. Даже Бену верилось с трудом, что это сделали они. К чувству удовлетворения примешивалось откровенное изумление. Это был разгул фантазии. Ему как Мики-Маусу было известно, с чего начать… и неясно, как остановиться.

— Невероятно, — оценил Ричи Тозье, сдвинув очки на лоб.

Эдди недоверчиво посмотрел в его сторону, но парень не откалывал очередной номер, а просто смотрел в немом восхищении.

На дальнем краю, где совсем недавно был берег, уже образовался новый заболоченный кусок. Кустарники и папоротники вода заливала на фут. Даже с места, где были ребята, территория, отвоеванная рекой, казалась огромной. В то же время после запруды, еще утром бурный и мощный, поток становился спокойной узкой лентой…

Уже к двум часам дня расширившаяся заводь разбилась на несколько речушек с собственными берегами.

Все, кроме Бена, устремились на поиски новых материалов. Бен ходил кругами, методично уплотняя дерн. Строители вернулись без досок, но с четырьмя толстыми стальными прутами, грязной дверью «гудзон-хорнета» выпуска 1949 и куском ржавого листового железа. По указаниям Бена они принялись мастерить крылья свежевыстроенной дамбы, блокируя боковые утечки и корректируя наклон к потоку до оптимального.

— Перегородить такую хреновину, — покачал головой Ричи. — Да ты гений.

Бен благодарно улыбнулся.

— Да ничего особенного.

— У меня есть «Уинстон», — объявил Ричи. — Кто будет курить?

Он достал из кармана красно-белую пачку. Эдди, памятуя об астме, отказался; за ним и Стэн. Билл взял; после секундного размышления его примеру последовал и Бен. Ричи достал спички, дав прикурить Биллу и Бену. До своей сигареты огонь донести не удалось: дунул Билл.

— Спасибо, пожарник Денборо, — поджал губы Ричи.

Билл усмехнулся.

— Т-третьим н-не п-прикуривают. П-плохая п-примета.

— Плохой приметой для твоих предков было твое рождение, — съязвил Ричи, зажигая новую спичку. Он лег, положив руки под голову, и выпустил струю дыма. — Приятный у них вкус. Ты не находишь, Эд? — слегка повернул он голову.

Эдди автоматически отметил устремленный на Ричи взгляд Бена. В нем легко читались восхищение и интерес. Это легко объяснялось: даже Эдди, знакомый с Тозье уже четыре года, до сих пор не мог сказать даже приблизительно, каков Ричи на самом деле. В школе тот одинаково легко зарабатывал высшие и низшие баллы. Родители его регулярно за это песочили; парень давал бессчетные заверения исправиться и исправлялся… на четверть, дольше его не хватало. Один пункт не вызывал сомнений: Ричи не мог молчать дольше минуты, то есть практически его рот постоянно находился в движении. Так происходило и здесь, в Барренс. Но Барренс — это не страна, «Которой Никогда Не Было И Не Будет», да и они здесь — не аборигены, пришли от силы на четыре часа (он улыбнулся, представив себя в качестве местного жителя с аспиратором в кармане). Понятное дело, скоро они разойдутся. И тогда эта черта характера Ричи вызовет понятное недоумение у взрослых, что еще полбеды, или откровенное неприятие парней типа Бауэрса, а это уже грозит бедой.

Но здесь он мог себе позволить выступать на «ура». Бен Хэнском совершенно растерялся, когда Ричи плюхнулся перед ним на колени, распростер руки и принялся шлепать  по грязи, отбивая поклоны. В то же время он вещал одним из своих Голосов.

Надо сказать, что этих Голосов у Ричи было в запасе чуть ли не дюжина. Как-то в дождливый день на чердаке Каспбраков, где Ричи и Эдди читали «Маленькую Лулу», Ричи поделился мечтой стать знаменитым чревовещателем. Он собирался превзойти в этом Эдгара Бергена; тогда его стали бы каждую неделю показывать в «Шоу Эда Салливэна».  Эдди приветствовал это от всей души, но видел некоторые препятствия. Во-первых, большинство Голосов, исходящих от Ричи, были исключительно похожи на голос самого Ричи. Однако следует заметить, что Ричи раз от раза не становился менее забавным, даже напротив. Но, как правило, словесный понос (Голосом или Голосами) Ричи начинался в самых неподходящих местах. Во-вторых, «чревовещая», Ричи двигал губами, и не только произнося «п» или «б». В-третьих, смена Голоса, объявляемая Ричи, была едва заметной. И тем не менее его приятели были достаточно корректны, а может быть, просто ослеплены его талантом, чтобы обращать внимание на эти нюансы.

Поясные поклоны со шлепаньем ладонями по земле произвели сильное впечатление на Бена Хэнскома, даже лишив его на время дара речи. Ричи входил в роль Ниггера Джима.

— О пожалей меня бедного, Копна Калхун! — вопил Ричи. — Не бей меня, миста, са! Сжалься надо мной несчастным! Бог покарает тебя — в тебе три сотни пудов, 88 дюймов от титьки до титьки, ты как тяжелый танк, миста! Не тронь бедного негра, миста-а!

— Не обращай внимания, — прокомментировал Билл. — Р-ричи с-сходит с ума. У н-него б-бывает.

Ричи бросил взгляд в его сторону.

— Не встревай, Денборо, пока я не перекинулся на тебя.

— На п-папу с-своего п-п-перекинешься, — обрезал его Билл.

— Может быть, — согласился Ричи. — Но ты голова, — вновь обратился он к Бену. — Как тебе в голову пришло такое? А, Копна? Меня зовут Ричи Тозье-Многоголосый. — Он протянул руку. Сконфуженный Бен двинулся было пожать ее, но Ричи отдернул, и Бен ошарашенно заморгал. В последний момент Тозье все же пожал ему руку.

— Меня, к твоему сведению, зовут Бен Хэнском.

— Я знаю, видел тебя в школе, — кивнул Ричи. Он протянул руку в сторону заводи. — Должно быть, твоя идея. Слишком шикарно для этих мокрых куриц.

— Про себя, Ричи, — процедил Эдди.

— Ах, так это твое,  Эд? Ну извини. — И он принялся отбивать поклоны перед Эдди.

— Прекрати, черт возьми, брызгать грязью! — прикрикнул Эдди.

Ричи поднялся и со смехом: «Прелесть! Прелесть!»  — чмокнул Эдди в щеку.

— О дьявол, я же говорил — терпеть этого не могу!

— Серьезно, Эд, чья идея?

— Б-бен п-показал н-нам.

— Здорово, — крякнул от удовольствия Ричи и обернулся к стоящему поодаль Стэну Урису, наблюдавшему, засунув руки в карманы, за бенефисом Ричи. — А вот мистер Стэн Урис, — по-прежнему обращаясь к Бену, указал Ричи. — Стэн — еврей. Он убил Христа. По крайней мере, так утверждает Виктор Крисс. Мы со Стэном давно знакомы, и это позволяет мне сделать вывод, что он вполне может купить нам пива. А, Стэн?

— Я должен посоветоваться с отцом, — выразительным низким голосом отозвался Стэн. Ребята зашлись смехом. Эдди смеялся до слез.

— Блеск! — Ричи поднял руки как футбольный арбитр, дающий сигнал об окончании матча. — Нет слов! Грандиозно отбрил!

— Хай, — улыбнулся Стэн Бену, не обращая внимания на Ричи.

— Привет, — ответил Бен. — Мы вместе учились во втором. Ты был мальчиком, который…

— …все больше молчал, — закончил улыбнувшийся Стэн.

— Да.

— Стэн молчит, потому что рот набит, — пропел Ричи.

— З-заткнись, Ричи.

— Уговорил. Но все же напоследок скажу вам кое-что: вы промахнулись, господа. Долина затопляется. Первыми выходят женщины и дети

Даже не подумав закатать джинсы или снять обувь, Ричи прыгнул в реку и принялся замазывать дыры в ближайшем крыле, которое было слегка подмыто. Дужка очков, заклеенная пластырем, во время работы скользила по щеке. Билл переглянулся с Эдди. Да, вот таков он, Ричи. Это в его духе. Но без его чудачеств было бы скучнее.

Ребята провозились с запрудой еще с час. Ричи с готовностью выполнял указания Бена, ставшие более осмысленными: коллектив вырос, и это налагало ответственность. Закончив, Ричи салютовал Бену, щелкая в воде пятками. Даже в такой ситуации он не мог удержаться от разыгрывания миниатюр одним из Голосов — немецкого коменданта, англичанина Батлера, вероятно лорда, сенатора с Юга (то ли Леггорна, то ли Фоггорна), удивительным образом трансформировавшегося в полковника Бьюфорда Кисдрайвела, диктора кинохроники.

Работа не просто шла под знаком подъема — она била ключом.  И к пяти часам, когда вся команда присела отдохнуть на берегу, диагноз Ричи подтвердился: они провернули большое дело. Дверь автомобиля, ржавый кусок жести и прутья арматуры неплохо держали запруду, предотвращая вымывание дерна и камней. Билл, Бен и Ричи устроили перекур; Стэн просто отдыхал. Случайный прохожий так и подумал бы, что парень просто глядит в небо. Но Эдди прекрасно понимал, что Стэн смотрит не в небо, а в листву, сверяя тамошних пернатых представителей со своей книжкой-идентификатором (мысленно, конечно). Сам Эдди просто сидел у воды, скрестив ноги и ощущая приятную усталость, разливавшуюся по всему телу. Все вместе выглядели дружной компанией, и им неплохо работалось — именно чувствуя локоть  приятеля. Эдди вряд ли смог бы это вразумительно объяснить, но приподнятого настроения у него было не отнять.

Он случайно зацепил взглядом Бена, неумело державшего наполовину истлевшую сигарету и отплевывавшегося, будто курить ему было не в радость. В конце концов парень выбросил окурок в грязь, встретил взгляд Эдди и мучительно покраснел.

Когда Эдди перевел взгляд на Билла, лицо того ему не понравилось. Задумчивые серые глаза вперились куда-то в деревья на дальнем берегу реки. Мрачно-отрешенный вид Билла свидетельствовал о чем-то, еще не известном другим.

Будто прочтя мысли приятеля, Билл обернулся. Эдди улыбнулся другу, но тот остался серьезен; он выбросил окурок и оглядел остальных. Даже Ричи был занят собственными мыслями и молчал — явление столь же редкое, как лунное затмение.

Эдди уже знал это выражение лица Билла: приятель успокаивался, собирался с духом, чтобы меньше заикаться. Ему вдруг страшно захотелось помешать Биллу, точнее, чтоб помешал Ричи. Почему-то он был уверен, что Билл намерен сказать что-то ужасное, что в корне изменит атмосферу их работы и испортит настроение. Рука Эдди машинально потянулась к аспиратору и пальцы, сжавшие его, побелели от напряжения.

— Ребята, я х-хочу с-сказать вам к-кое-что, — обратился Билл.

Все взоры повернулись к говорившему. «Ну брякни же что-нибудь, Ричи!  — молил про себя Эдди. — Рассмеши, отвлеки его, схохми — неважно что, лишь бы он замолчал. Что бы это ни было — не хочу слышать, не хочу, чтобы все переменилось, не хочу расстраиваться». 

А кто-то нашептывал ему неприятным писклявым голосом: «Вздую за четвертак». 

Эдди поежился и попытался прогнать писклявый призрак, но воображение услужливо подсунуло ему мрачный дом на Нейболт-стрит со двором, заросшим плющом и подсолнухами.

— Валяй, Большой Билл, — откликнулся Ричи. — А в чем дело?

Билл открыл было рот (вызвав тревогу Эдди), но тут же закрыл его (у Эдди отлегло) и вновь сосредоточился (сильно расстроив Эдди).

— Б-будете с-смеяться — н-ничего не скажу, — с видимым трудом произнес Билл. — Эт-то к-кажется н-н-невероятным, но клянусь, я н-не п-п-придумывал. Т-так б-было на самом деле.

— Мы не будем смеяться, правда? — обвел взглядом парней Бен.

Стэн и Ричи утвердительно кивнули.

Эдди подумал про себя: «А мы будем, Билли, мы посмеемся и скажем: какая чушь! Так почему бы тебе не замолчать?»  Но он, конечно, не осмелится сказать это вслух — все же это Большой Билл. И Эдди грустно кивнул: нет, он не станет смеяться. Ситуация оказывалась совсем не смешной.

Компания расселась поудобнее над запрудой, построенной ребятами под техническим руководством Бена, попеременно глядя то на территорию, уже освоенную рекой, то на оставленное ей пространство, где все больше обнажалось старое русло, то на Билла, внимая его рассказу о фотографии из школьного альбома Джорджи — как Джордж подмигнул ему, и как из альбома, отброшенного Биллом в дальний угол комнаты, потекла струйка крови. Рассказ дался Биллу с большим трудом и, закончив, он рискнул поднять на ребят красное и потное лицо. Эдди не слышал, чтоб Билл раньше заикался так сильно.

Конец рассказа был встречен слегка недоверчивыми и сильно испуганными взглядами. Эдди отметил эту смесь эмоций на лицах Бена, Ричи и Стэна. Да уж, навел страху Билл. И снова ему захотелось встать и выкрикнуть: «Что за чушь ты мелешь! Не верю в это, слышишь ты, и не жди, что тебе хоть кто-нибудь поверит! Не станет п